Фёдор Михайлович сидел около стола, крепко сжав голову руками.
Вот как кончилась его попытка послушать концерт. Вчера в участке, желая посмотреть, что будет дальше, он сознательно заявил, что он — мастеровой. А потом бы и не поверили, если бы он вздумал назваться иначе.
О себе сейчас Решетников не думал, хотя каждая косточка напоминала о вчерашнем вечере.
Не назовись он мастеровым, полицмейстер и не подумал бы отправлять его в участок, бить.
«Стало, если рабочий — бей его. Музыка не для рабочего. Хорошая жизнь тоже не для рабочего. Всё это только для богатых, для аристократов. А рабочему люду предоставляют только одно: щедрые побои…»
Нет. Так нельзя. Может быть, если кто-нибудь напишет градоначальнику о том, какие безобразия творятся в участках, в частях, в грязных камерах, набитых людьми, — может быть, он обратит внимание, даст распоряжение, чтобы это беспощадное битьё прекратилось.
Фёдор Михайлович потянул к себе лист бумаги и, морщась от боли, стал писать прошение градоначальнику. Писал он долго. Городовой, стаскивая с пальца обручальное кольцо, сильно дёрнул палец, и теперь вокруг сустава краснела опухоль. Было трудно держать перо, но написать прошение нужно сегодня же.
Фёдор Михайлович описал всё, что с ним произошло.
«Довожу об этом до сведения вашего превосходительства», — заканчивал он прошение: — «Я ничего не ищу. Я только об одном осмеливаюсь утруждать вас, чтобы пристава, квартальные, их подчастки и городовые не били народ…»
«Кто помногу-то ворует — с полицейским пополам», — вспомнилась вдруг песня арестанта, и, вздохнув, Решетников бросил в ящик стола прошение.
— Нет, не поможет это. Не прошение градоначальнику писать, а жизнь переделывать надо, — решил он. — А как её переделать?
Он этого не знал.
Старший брат Серафимы Семёновны — Фёдор Семёнович Каргаполов служил судебным приставом С.-Петербургского окружного суда. Жил в Царском Селе. Время от времени, окончательно перемёрзнув в своей холодной комнате (новая квартира оказалась не теплее старой), Решетников уезжал в Царское, к шурину. Теперь отношения их, по крайней мере внешне, наладились.
Каргаполову, по должности, нужно было продавать описанное имущество. Он попросил Фёдора Михайловича помочь ему, поехать вместе с ним в Сиверцы. Решетников согласился. Он очень охотно выезжал из Петербурга, это давало новые темы для литературной работы, хотя тем и в Петербурге он находил достаточно. Стал собираться в Сиверцы.
В Сиверцах, после целого дня работы с Каргаполовым по продаже имущества, Фёдор Михайлович заболел.
Вечером сидели за чаем. Вдруг Решетников закашлялся. Рот наполнился чем-то тёплым, солоноватым. Фёдор Михайлович сплюнул на пол и, страшно напуганный, вскрикнул. Он выплюнул кровь. Это было серьёзнее лихорадки и галлюцинаций.
Кровохарканье продолжалось всю ночь. Ослабевший, осунувшийся, сел Фёдор Михайлович в поезд и вернулся в Петербург. Кровь шла и в вагоне. Решетников сейчас же побежал к доктору Мультановскому, потом наскоро, кое-как собрал вещи и уехал в Брест-Литовск.
Серафима Семёновна всё ещё была без голоса. Она очень похудела и побледнела. Мужа встретила ласково.
— Симонька, знаешь, со мной что-то плохо.
— А что? — шёпотом спросила жена.
Фёдор Михайлович кашлянул, вытер губы носовым платком и показал его жене. На платке алела кровь.
— Да у тебя ча… чахотка! — еле выговорила Серафима Семёновна и заплакала.
— Вот до чего себя довёл! Сколько я говорила — не пей водки. Что теперь делать, ведь ты умрёшь… Как я останусь одна, с детьми?..
Больших трудов стоило успокоить её. Но новые кровавые пятна на платках каждый раз снова пугали её и вызывали неудержимые слёзы.
Она стала очень внимательна к мужу, сама следила за приготовлением обеда, подкладывала лучшие куски и то и дело приносила то стакан парного молока, то кусок жирного мяса или мягкого хлеба, намазанного толстым слоем масла и варенья. Фёдор Михайлович, не привыкший к такой заботливости жены, даже слегка конфузился и, растроганный, съедал всё, что она давала.
Усиленное питание округлило щёки Решетникова, он окреп, и кровохарканье прекратилось. Вместе с ним прошла тревога Серафимы Семёновны.
Брестская жизнь потекла по-старому. Продолжались сплетни, ссоры, жалобы. Приходили, как всегда, гости, как всегда, они льстили в глаза и обливали грязью за спиной. Это было уже обычным, и Фёдор Михайлович научился относиться к этому более или менее спокойно. Гораздо больше тревожило поведение Серафимы Семёновны. Она устраивала званые обеды и вечера, влезала в долги. Потом ей понадобилось выстроить в саду беседку. Фёдор Михайлович попробовал было урезонить её.
— Симонька, ведь так жить нам не по средствам…
Серафима Семёновна повернулась, по обыкновению прищурив свои зеленовато-серые глаза.
— Может быть, прикажешь мне по-нищенски жить? Чтобы надо мною люди смеялись?
