И пошёл, и пошёл. Столько-то страниц надо было дать тому описанию, столько-то этому, а вот то, что Решетников показал жизнь бедного человека, условия его воспитания, тщетность его усилий пробить себе дорогу и в результате гибель его, — этого тот же Скабичевский не увидел.
Словом, повторялась старая история. Критика теперь ела Фёдора Михайловича так же, как и несколько лет назад, когда повесть эта была напечатана впервые.
И только Салтыков-Щедрин, один из редакторов «Отечественных записок», тот самый господин, с серыми выпуклыми глазами, которого когда-то Решетников видел в «Современнике», хотя и не сразу, но понял его по-настоящему, понял, что не бедность фантазии и отсутствие таланта заставляли Решетникова писать «Горнорабочих», «Глумовых», «Где лучше?», а настойчивое стремление во что бы то ни стало показать жизнь рабочих.
С мрачным предчувствием отправился Решетников в «Отечественные записки». Некрасов уехал за границу, а Салтыков-Щедрин… Фёдор Михайлович знал его раздражительность. Он мог, вскочив со стула, забегать по кабинету, на ходу роняя сердитые фразы:
— Что ж это такое? Разве это можно назвать художественным произведением? Где же у вас художественная культура?
Но в раздражительном характере Салтыкова была хорошая черта: он прямо в лицо говорил любую правду, не прикрашивая её никакими льстиво-фальшивыми словами и расшаркиваниями. Нет, с Салтыковым дело идёт на чистоту, без всяких подвохов. А всё-таки… как он отнесётся к тому, что Решетников принесёт незаконченный роман?..
В приёмной редакции, просторной светлой комнате, стоял биллиард — в этом чувствовалась рука Некрасова.
За конторкой сидел конторщик «Отечественных записок» — Михаил Иванович Горский, предприимчивый человек, мечтавший завести собственное издательское дело. Он уже кое-что предпринимал для этого. Решетникову, например, предлагал продать ему «Свой хлеб».
— Я бы, знаете, самолучше всё устроил, — уговаривал он, глядя на Фёдора Михайловича хитро поблескивающими глазками. — Вы понимаете, роман в «Отечественных записках» печататься будет в нескольких книжках. Я прикажу в типографии набор не разбирать, а когда всё будет отпечатано — переверстать и — пожалуйте, вот вам целая книжка! А потом уже останутся пустяки: оттиснуть 1 500 экземпляров и через три месяца пустить в продажу. И мне, и вам плохо не будет.
Конечно, это было заманчиво — увидеть так скоро свою книжку и принести Симоньке деньги. Но…
— Я не знаю… я ведь уже отдал роман Некрасову, да ещё Салтыков не читал…
— Это ничего, ничего! — убеждал Горский. — Они ведь убытку не понесут, а роман, конечно, примут. Но вы ведь можете сговориться с Некрасовым. Он — тоже делец, а почему нам с вами не заработать несколько?..
Увидев, что Решетников принёс рукопись, Горский обрадовался:
— Кончили?
— Нет, — хмуро ответил Решетников. — Принёс неоконченную. Деньги нужны.
— Ну, а с Некрасовым-то условились?
— Нет ещё.
— Ах, какой вы… Вы к Михаилу Евграфовичу? Его нет, он болен.
Через несколько дней Фёдор Михайлович снова пошёл в редакцию.
Салтыкова-Щедрина он увидел в приёмной. Строгий взгляд серых выпуклых глаз был тот же, лицо ещё бледнее, чем пять лет назад, когда Решетников встретил его в «Современнике». Тогда он был куда свежее. Теперь же казался почти стариком. Говорили, что он часто хворает.
— Вы с рукописью? — отрывисто спросил Салтыков, строго глядя на Фёдора Михайловича.
— Да. Не совсем кончил только… Немного осталось. — Решетников протянул толстый свёрток.
— Роман? Через неделю прочту. Зайдите.
Через неделю Фёдор Михайлович пришёл опять. Горский пошёл в кабинет и, вернувшись, сообщил:
— Вас просят. Пожалуйте!
Тёмные портьеры, раздвинутые только наполовину, создавали мягкий полусвет. За широким письменным столом, ссутулив спину, с пушистым клетчатым пледом на плечах, сидел Салтыков. Напротив в кресле, закинув нога на ногу, — молодой человек лет двадцати пяти, с небольшой тёмной бородкой и блестящими чёрными глазами. Юношеская свежесть была во всём его облике. Его лицо показалось знакомым Фёдору Михайловичу. А молодой человек уже поднялся с кресла.
— Здравствуйте, господин Решетников! — И улыбнулся хорошей, детской улыбкой.
— Да вы кто? — недоуменно спросил Решетников.
— Глеб Успенский.
Ах, вот кто! Как же он не узнал, ведь они уже встречались, правда, только один раз, и тоже в «Современнике», как и с Салтыковым. Это было в том же несчастном, 1866 году, после каракозовского выстрела. Тогда совсем ещё молодой литератор Успенский был очень огорчён неудачей со своим первым крупным произведением: пытаясь спасти «Современник» от запрещения, Некрасов вынужден был убрать со страниц журнала всё, что могло дать повод к закрытию. «Нравы Растеряевой улицы» Успенского, так же как и «Горнорабочие» Решетникова, были сняты. Тогда они обменялись несколькими словами и больше не виделись. Но произведения его Решетников знал и любил.
