— Трудно тебе будет жить на два дома, расходов много.
— Ничего… у меня есть деньги.
Он понизил голос и, наклонившись к приятелю, проговорил:
— Сима тратит все, сколько ни есть. Я всё время откладывал. У шурина, у Фёдора Семёновича, мои деньги. Я уеду, а он будет ей понемногу давать, мне самому мало надо. Там три с половиной тысячи. Я во всём себе отказывал… хватит им прожить. Ведь я писать много буду… заработаю ещё. Сколько я материала наберу на Урале!
— Поедем-ка с первым пароходом, — сказал Новокрещенных. — В самом деле, тебе надо вырваться из Петербурга. Оживёшь.
— Вот-вот, — обрадовался Фёдор Михайлович. — Я ведь тебе тоже говорю. На Каму опять… на милую реку мою… в Пермь!
Он улыбнулся, на минуту закрыл глаза и вдруг позвал:
— Сима! Сима!
Вошла Серафима Семёновна.
— Ну, что тебе? Мне некогда, Манька занозу в руку засадила…
— Симонька, мы с Никифорычем в Пермь поедем… с первым пароходом. Ты собирай меня, ведь уж скоро. Обязательно с первым же пароходом.
— Это и потом мог сказать. Всё у тебя только Пермь на уме, — с неудовольствием ответила Серафима Семёновна. — А деньги где? Я ведь с детьми тут…
— Найдём деньги, Симонька! Я съезжу, материал накоплю, заработаю тебе столько, сколько ты и не видывала! — возбуждённо уверял Фёдор Михайлович.
— Ты давно обещаешь.
Серафима Семёновна вышла.
Весь день прошёл в разговорах. Решетников был очень оживлён и говорил неумолчно. Перспектива скорой поездки обрадовала его, подняла настроение.
— Ты завтра непременно приди, Никифорыч, мы окончательно сговоримся. Если днём не сможешь — вечерком заверни, — уговаривал он Новокрещенных, прощаясь с ним.
— Приду, приду! Ты ложись-ка спать.
Новокрещенных пошёл к Серафиме Семёновне. Она шила какое-то платье.
— Серафима Семёновна, а ведь Фёдор серьёзно болен! Надо бы обратить на него внимание. Врачей хороших надо бы…
— Ну, серьёзно! С чего вы взяли? Всегда он такой. Кашляет уже сколько лет…
— Нет, он плох, — настаивал Новокрещенных.
— Оставьте! — засмеялась Серафима Семёновна. — Какой же это тяжело больной, когда он в такую даль ехать собирается. Нездоровится немножко, это верно, — так пройдёт.
Новокрещенных слегка пожал плечами и ушёл.
Серафима Семёновна продолжала шить себе новое платье, а потом легла спать, не заглянув в кабинет.
А Решетников не спал. Назойливо рисовалось прошлое. Только события перепутывались, смешивались одно с другим.
Вот почтовый двор… Контора… Федя подбирает почту.
Приходят бурлаки.
— Ну-ко, братаник, напиши грамотку.
Вот дядя.
— Ты опять какую чёрну немочь пишешь?
— Да я письмо…
— Врёшь, опять сочинительством занимаешься. О службе бы лучше думал. Я-то вот чин получил, а ты — нет, нет, нет!
Дядя почему-то закривлялся, засмеялся, помахал рукой и исчез, а Фёдор Михайлович уже слышит дробный частый стук. Что это?
А! Тётка рубит мясо на пельмени. Пельмени — это хорошо, только зачем она так громко. Как будто прямо по его, Решетникова, голове. Да это и не тётка вовсе, а Протопопов, учитель… ребром линейки бьёт по макушке.
— Принёс газеты? Нет? А-а-а! Хошь, выдеру?..
А сбоку протискивается поп Никола.
— Феофан велел тебе всю корчагу пива выпить. Пей!
Фёдор Михайлович пьёт, а в корчаге не убывает. Он уже не может больше пить, ему тяжело, кружится голова, перед глазами круги ходят, сдавило грудь, а огромный Феофан стоит подле и грозно басит:
— Пей!
— Взяточник! Взяточник! — слышится откуда-то.
Фёдор Михайлович оглядывается — чиновники. Те — судейские.
— В каторжные работы его!
— Да за что? — стонет Решетников.
— А за то, что ты кляузы какие-то пишешь. Чему у тебя жена учит мужа? Ходил бы лучше в церковь.
Откуда же взялся Толмачёв? Это он, он! Вот и губа у него брезгливо отвисла.
— Пойдём, пойдём, со мной! Я тебя на Олютке женю.
За руку тянет какая-то женщина — страшная, раздувшаяся, жёлтая… Мать Ольги — как он её не узнал сразу.
Фёдор Михайлович вырывается из её рук и бежит. Пароход стоит у пристани. Скорее, скорее! Те гонятся за ним со свистом, улюлюканьем.
Скорее!
Он делает прыжок, и вот уже тихо качается пароход, отходит от берега. Те остались на берегу, грозят, ругаются. А Кама — такая блестящая, такая спокойная, вольная. Как хорошо, как легко! Он отдохнёт теперь, только… откуда же взялся здесь на пароходе этот откормленный боров — Усов? Он смотрит на Фёдора Михайловича и, прижимая руку к сердцу, уверяет:
— Ей-богу, нет денег! Придите завтра.
И вдруг поворачивается на одной ножке и поёт:
— Со-чи-ни-тель! Со-чи-ни-тель! Со-чи-ни-тель! — хором поют департаментские чиновники.
— А когда же денежки за квартиру отдадите?
Вежливый квартирный хозяин смотрит на Фёдора Михайловича с ласковой улыбкой и вдруг наваливается на него и душит. Фёдор Михайлович мечется и никак не может вырваться.
— Что тут такое! — раздаётся хриплый голос. — Не смейте его трогать!.. Ну!
И сразу смолкают Усов, чиновники, отскакивает хозяин. Некрасов берёт Решетникова за руку и уводит.
— Отдохни, отец! Измучили они тебя.
— Измучили. Ох, как измучили, Николай Алексеевич!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
