Как-то в горячий июльский день зашёл Комаров. С ним был земляк и давний приятель инженер-технолог Николай Никифорович Новокрещенных, плотный, широкоплечий здоровяк, с румяными щеками и коротко остриженными седыми волосами. Решетников встречал Новокрещенных ещё в Перми, но там знакомство не состоялось. В Петербурге, куда Новокрещенных частенько наезжал по делам завода князей Абамелек-Лазаревых, которым он управлял, завязались приятельские отношения. Впрочем, Фёдор Михайлович радовался каждому земляку. С ними было легче и свободнее, чем со здешними, с петербургскими…
— Писателю земли русской — наше почтение! — густым басом провозгласил Новокрещенных и обнял Решетникова с такой силой, что тот охнул.
— Что? Больно? — удивился Новокрещенных. — Ну, брат, ты, как есть, ослаб. И худ же ты!
— Это потому, что он всё сидит, как анахорет какой, — сказал Комаров. — Хоть бы воздухом подышал. Собирайся-ка, пойдём в Летний сад. Там лотерея-аллегри. Может, велосипед на счастье выиграешь.
— Или розовую помаду, чтобы усы помадить, — смеясь, пробасил Новокрещенных.
— Ну их к чёрту, с лотереями. Терпеть не могу! — проворчал Решетников.
Но приятели не отставали:
— Ты посмотри, на кого похож стал? Ведь у тебя — ни кровинки в лице…
— Молодой человек, ведь тебе только двадцать девять лет, а ты, как есть, одной ногой в могилу хочешь!
Фёдор Михайлович неохотно напялил сюртук.
Приезд Новокрещенных оживил Решетникова. На землисто-серых скулах появился лёгкий румянец, глаза заблестели.
Комаров жаловался на свою опротивевшую ему службу в департаменте.
— Так о чём тут говорить? — прогудел Новокрещенных, отдавая дань пельменям, приготовленным ради земляка.
— Едем, как есть, на Урал! Мы тебе там такую должность отыщем — пальчики оближешь!
Николай Никифорович любил покушать и всегда привозил с собой солидные запасы. Сейчас приятели наслаждались пельменями, солёным моксуном и запивали пивом. Даже Фёдор Михайлович, который обычно ел мало, подложил себе пельменей.
— А-а, ты всё со своим Уралом!
— А что, на Урале у нас хорошо, — проговорил Фёдор Михайлович, — там люди живые, настоящие и здоровые. Ты посмотри на Никифорыча, Володя!
— Это уж как есть! — подтвердил Новокрещенных, самодовольно поглаживая выпуклую грудь. — Тебе, Фёдор, тоже надо отсюда уехать. Протухнешь ты тут, как есть!
Фёдор Михайлович только вздохнул и посмотрел на дверь, из-за которой раздавался стук швейной машины.
— Барыня моя… — сказал он потом многозначительно…
Новокрещенных уехал, пообещав вернуться в Петербург поздней осенью, а Фёдор Михайлович написал очерк о лотерее-аллегри.
Жизнь покатилась по прежнему руслу. Днём Фёдор Михайлович задыхался от духоты и пыли, слушал упрёки Серафимы Семёновны, изредка ходил в редакцию, а вечерами, когда становилось прохладнее, — садился писать.
Наступила осень, а отдельная книжка «Своего хлеба» всё ещё не вышла. Издатель Плотников, который купил роман, выпуск книги затягивал.
Фёдор Михайлович продолжал подбирать материалы к новому роману «Чужой хлеб». В этом новом романе он хотел вывести ту же Дарью Андреевну — свою жену, но уже после замужества, её родственников — Каргаполовых и себя.
Один эпизод из материалов к новому роману был уже давно напечатан в «Искре». Назывался он «Сиделка» и изображал жизнь Серафимы Семёновны в первые недели по приезде в Петербург. Между делом написал небольшой рассказ «Яшка Беспутный».
Надвигалась зима, сырая петербургская зима, со слякотью, с пронизывающим до костей ветром.
В один из особенно длинных вечеров, когда Фёдор Михайлович, не зная куда девать себя, от скуки перечитывал и приводил в порядок многочисленные письма, ввалилась целая компания.
В тесной передней послышался топот ног. Загудел знакомый густой басок, раздался весёлый смех Комарова.
Серафима Семёновна сделала недовольную гримасу, поправила волосы и, натянуто улыбаясь, пошла встречать гостей. А у Фёдора Михайловича даже сердце от радости забилось сильнее: так он обрадовался приезду земляка.
— А что писатель земли русской? — спрашивал Новокрещенных у Серафимы Семёновны. — Спит? Осторожнее, это надо сразу в чулан, а это… дражайшая Серафима Семёновна, кутнуть дадите? Мы тихонько!
— Куда вы столько навезли! В месяц не съешь… Кутите уж! Только Фёдору не давайте пить.
— Плохо? — понизил голос Новокрещенных.
— Скрипит… — неопределённо ответила Серафима Семёновна.
Гости вошли в комнату. Фёдор Михайлович поспешно сбрасывал в ящики стола письма.
Поздоровались, как всегда, сердечно. Кроме Новокрещенных и Комарова, пришёл Демерт, беллетрист и публицист, сотрудник «Отечественных записок», весельчак, оригинал, всегда комично копировавший всех знакомых, и один молодой неизвестный художник-карикатурист, огромный детина с густыми лохматыми волосами, пробавляющийся мелкими рисунками для газет и журналов.
— Ну, хозяин, принимай гостей!
Компания уселась. Серафима Семёновна ушла в кухню, Фёдор Михайлович радостно и застенчиво улыбнулся, слушая гостей.
