понюхает, фыркнет и отойдет, и только волк… не пожелал выйти из угла. Я взял палку и палкой стал его поднимать. Вздыбилась шерсть. Не привык волчище к такому обращению. Поднялся волк, подошел к решетке. Ощерился. Я ему руку: гляди, мол, мне не страшен серый волк! Тут-то он и схватил меня. Большой палец так и повис на клочке кожицы. Побежал я наверх. Бабаня побледнела. Йод, бинты… Следом за мной – дедушка.
– Ах ты, мерзавец! Животных мне будешь портить! Я тебе сейчас покажу!!!
Досталось же мне тогда. И весь месяц, пока не зажил палец, не хотел дед меня видеть. Одна бабаня, думал я тогда, и есть у меня на свете. Поправился я. Сняли бинты. Палец совсем другой. Вот, Наташка, каким он стал, видишь… А дед мне сказал:
– Урок тебе, Юрий. Будешь отличать золото от фальшивки. Изволь знать это. Люби животных – они жизнь твоя и работа. Понимай их, тогда не придется бутафорией руки золотить. Золото в них, дубина ты моя, по жилам течь будет. Понимай животных, люби их, – теперь говорю тебе я. Недаром ведь Звездочкин подарок тебе вручен. Понятно? – закончил папа.
Сегодня он счастлив.
Звездочкин подарок назвали Малышкой. Начались мои репетиции. Я кормила Звездочку. Рука протянута, ладошка прямая – на ней хлеб с солью. Звездочка ест, а Малышка растет. Он уже бегает за мной по манежу. Если ему дунуть в ухо, он замотает головой, словно хочет сказать: «Не надо, не надо…»
– Малышка, Малышка. Ты меня будешь слушаться? – спрашиваю я лошадку, а сама делаю вид, что хочу дунуть. Малышка мотает головой. – Ах, ты не хочешь меня слушаться – становись на колени сейчас же! – Я прутиком легонько прикасаюсь к коленям передних ног Малышки, и он тотчас опускается на колени.
Я склонялась над ним и рукой с сахаром заставляла протягивать голову. Малышка был еще несмышленый, и когда он тянулся за сахаром, то пухлыми губами набирал опилки, а я осторожно снимала их.
Теперь Чижик часами сидел рядом со мной. Ему было интересно. Иногда и я приходила на его репетиции. Чижику было гораздо труднее, чем мне. У нас разные жанры. Он – акробат, я – дрессировщик. Жанры я понимала по-своему. Акробат должен был заставлять самого себя делать трюки. А дрессировщик – своих питомцев. Но мне казалось, что заставить самого себя точно прыгнуть или сделать кульбит, куда труднее, чем Малышку опуститься на колени. Вот потому у меня никогда на репетиции не выступали на лбу бисеринки пота. И радовалась я на репетициях чаще, чем Чижик. Впрочем, Чижик был другого мнения.
– Наташа, знаешь, я тоже буду терпеливым. Только ты не смейся, я решил за тобой наблюдать.
Бедный Малышка! Он не получил в тот день сахару, не попал вовремя к Звездочке и в довершение всего – первый раз в свои четыре месяца попытался меня лягнуть.
– Чижик, Пожалуйста, не наблюдай за мной, – взмолилась я. – Понимаешь, Малышка еще маленький. Я-то вижу, что ты смотришь, а он – нет. Поэтому мы с ним на репетиции разные становимся.
– Ну и что? Ведь он-то лошадь! Странно! – удивился Чижик.
– Ах, не так! Дрессировать – значит быть вместе, понимать их как себя. Больно Малышке – больно и мне. Ему весело и мне тоже.
– Глупая ты еще девчонка, оказывается! Он что тебе, говорит, что ли?
– Ara!
– Врунья! Никто, кроме попугаев, из животных говорить не умеет, – убежденно остановил меня Чижик.
– Попугай – птица, потому что у него крылья. У животных крыльев нет, но они умеют говорить. Хочешь я тебе покажу. Пойдем к Лили.
В слоновнике пахло сеном. Ослик Пиколлё жался к Лили. Он терся спиной о слоновью ногу, как о столб. Взявшись за руки, мы с Чижиком остановились подле слонихи.
– Лилечка, поговори с нами! – Я протянула Лили сахар. Она вмиг проглотила его и издала непонятный звук, похожий на вздох. А глаза ее смотрели на нас добро и нежно. Я уверенно перевела ее речь Чижику:
– Она благодарит нас.
Я думала, Чижик рассмеется. Рот его был полуоткрыт, точно он хотел что-то сказать.
– Еще, Наташа! Еще!
– Чижик, ты знаешь, они ведь разговаривают по-всякому. Только лучше их понимать по глазам. У кого добрые, те никогда не смотрят с прищуром. Зачем им прятать взгляд за забором?
– Забором?
– Вот смотри. Видишь, я гляжу на тебя через ресницы.
– Вроде спишь.
– Да. Так если я не сплю, а обманываю тебя, стерегу просто-напросто. Значит, я – гепард, волк, хищник. Забор – ресницы, Чижик. Смотри, у Лили они редкие-редкие. Ничего не спрячешь, а у Малышки длинные-длинные, тоненькие, как веерок от жары и пыли. А у гепарда густые, колючие, как абажур, которыми он хитрость и злость прикрывает, чтоб ярко не просвечивали.
– Откуда ты все это знаешь?
– Мама говорила мне. А Калавушка! Если б ты только знал, что за чудо Калавушка. Он живет у бабани в Москве, в Уголке Дурова. Калавушка – птица-носорог. Про него я тебе сама рассказать могу. Ресницы – огромные-огромные. И растут забавно: сначала появляются гвоздики. Знаешь, топорщатся, будто их тушью подмазали. А потом гвоздик оказывается футляром. А там и есть ресничка. Она вылупливается. Понял?
– Во-первых, вылупляется, а, во-вторых, птиц-носорогов не бывает.
