Снежно-каменная пещера остывала быстро. Димка подбросил в печку щепок. Начавшие было затухать угольки сразу заалели, вспыхнул робкий огонек, за ним — другой, и уже загудело веселое пламя. Он смотрел на огонь, бушевавший в печке, слушал твердый голос — больше никаких дум и мыслей, звонкая пустота, но она не огорчает и не пугает, наоборот — Димке легко и радостно ощущать ее, словно сердце его открылось навстречу безбрежности степи, завыванию бурана и далеким звездам, сейчас закрытым тучами. Однако есть они, а потому невидимый свет их и вой непогоды, соединившись, рождали в сердце ответное чувство. Оно большое, необъятное и устремленное к этому суровому, но прекрасному миру, населенному добрыми людьми. Они, как и Димка, любят его, они живут, чтобы стал он еще краше. Любовь и страдания, слезы радости или утрат — ради него, ради счастья жить и творить на земле.
Димка почувствовал себя всесильным, способным совершить то, что совершали до него люди, — те, которым он отчаянно завидовал, ибо родились они раньше и успели на подвиг, а ему уже ничего не осталось, кроме зависти. Наверное, те тоже в подобные минуты ощущали свою ответственность за мир, в котором жили, и не гнулись под ней, не перекладывали на плечи других, а несли достойно.
Теперь Димка знал, что ему следует предпринять, и его решение молчаливо одобрил голос внутри, — он пойдет на поиски аула, о‚котором говорил чабан. Ведь должен он попытаться, должен! — иначе после не сможет смотреть со спокойной совестью людям в глаза, читая в них немой укор: «Ты мог это сделать и не сделал...» Димка ясно представлял, на какой риск идет; ему не было страшно, внезапно возмужавшее и укрепленное участием и лаской сердце не впустило страх. В этом он ощущал поддержку, и примешивалась к ней некоторая толика тщеславия, скорее, мальчишеская бравада: «Потом они ахнут, узнав, что я смог сделать...» Кто они — Димка конкретно не представлял: все понемножечку —тут и Аверычев, и Тоня, и ребята, и Ташеев, словом те, кто порой пренебрежительно или снисходительно оценивал его.
Из чемодана Димка вытащил сапоги, переобулся. Валенки и меховую шапку он сложил в изголовье у Володьки — если что случится, тот вернет вещи ребятам. А свитер он оставил на себе, понимая, что в одной телогреечке долго не протянет.
Он до отказа накидал в печку дров и крадучись пошел к выходу, больше всего опасаясь — как бы кто не проснулся и не задержал. Димка приоткрыл капот, уже полузанесенный, и через образовавшуюся щель ему в лицо ударил снежный заряд, ударил яростно и колко по глазам. Аж задохнулся он морозным ветром и чуть было не закрыл капотом выход. Но тут же рассердился на себя, под подбородком завязал узлом тесемки шапчонки, поднял куцый воротник телогрейки и выскользнул наружу.
Буран взревел, навалился и прижал Димку к сугробу, как приклеил. В первую же секунду по телу пробежала холодная судорога; здравый смысл нашептывал: бесполезно идти в этакую непогодищу искать жилье. Но он поборол страх, ведь только так сможет помочь людям, отблагодарить их за то, что не оттолкнули, не осмеяли. Да кроме того, он, Димка, сирота, никто не будет убиваться, а может, и повезет, наткнется на аул, он же где-то близко, как говорил чабан.
Сзади, в остывающей пещере, спали спутники этого злосчастного рейса. Отсюда, из рева бурана, сквозь толстую снежную стену Димка словно бы услышал натужный хрип директора совхоза и даже увидел, как тяжело поднимается его грудь; беспокойно ворочается на досках с боку на бок тракторист Володька, поджимая коленки к животу, чтобы согреться. А Тони не видел Димка — перед глазами сиял свет и струилось тепло, наполняя одинокое сердце любовью; в ней, в этой любви, соединилось для него все, чего ему так не хватало в суровой пацаньей жизни — материнской ласки, отцовского понимания и справедливости. Димка захлебнулся внезапными слезами, беззвучно прошептал: «Мама...» — и оттолкнулся от сугроба.
Проваливаясь по пояс в снег, он пересек реку. На противоположном берегу — тоже откосы, и Димка побрел вдоль них, изредка сворачивая влево, чтобы попытаться подняться наверх. Когда скалы кончились, как обрубленные, он выбрался на берег — навстречу бурану. Тот хлестал; стараясь повалить и сбросить в реку, но Димка, согнувшись, укрыл лицо сгибом локтя; шел и шел он по твердой степи — не задерживается на ней снег. И полонбыл Димка неистраченной сыновней любви к той, которую едва помнил, но которая там, среди искрученной непогоды, ждет, давно ждет...
