Следователь вдруг оборвал меня: «Ну ты, теоретик, скажи лучше, за что Картушина сослали на десяток лет в отдаленную бухту?.. Вы не раз в компании с ним встречали Новый год. Он с женой, и вы с женой, и больше никого… Нет помехи пооткровенничать… Так о чем вы с ним?..»
Следователь теперь почти после каждого слова постукивал по столу своим маленьким, туго сжатым кулаком.
Я поглядел на него и подумал: «А ведь он стучит фальшиво — жалеет руку… Стучать-то ему приходится не на одного меня?..» И тут он застучал погромче и посердитее спросил: «С Картушиным перед елкой пили на брудершафт, целовались?..» — «Мне неизвестно, за что осужден Картушин, — возразил я. — Все, что знал о нем, сказал. Подтверждаю и то, что пил с ним на брудершафт перед новогодней елкой…» И тут сами собой вырвались у меня слова: «Если вам о Картушине и о моей дружбе с ним надо сказать что-то другое, чего я не знаю, тогда вы лучше поговорите еще с вашим приятелем Котей Кустовым и с моей супругой Мотей…»
Я попал в точку. Я был уверен, что именно его, следователя, встречал с Костей Кустовым на дружеских прогулках. И я точно теперь знал, что подробности о наших встречах с Картушиным следователь узнал от моей благоверной Матрены… Понятным мне стало, почему следователь вдруг потерял интерес к допросу. Сердито замкнутый, он повел меня в соседнюю комнату, дверь в которую покрывал черный дерматин. Эта комната была куда просторнее, и ковер на ее полу был заметно дороже.
Меня следователь оставил у двери под черным дерматином. Сам прошел к тому, кто сидел в глубине комнаты, за большим письменным столом, и сейчас же шепотом начал ему докладывать… Доклад следователя был коротким. Я не услышал ни слова… Я только видел, что тот, кому он доложил, встал из-за стола и стал ходить по комнате. Помню, что сапоги его сияли, а гимнастерка защитного цвета и брюки пошиты были хорошим портным. В петлице у него было три шпалы… А следователь оставался стоять у стола. Он ждал последнего слова старшего… И вот старший остановился среди комнаты, через очки взглянул на меня… потом вдруг приосанился, развернул плечи и сказал следователю, что у него вопросов не будет…
Тит Огрызков, мой санитар на медпункте, теперь ты знаешь, как я попал в эти края. Края эти лесные — красивые края. Но у меня и в мыслях не было сюда направляться. Тут я оказался против моей воли. И поэтому тягостно… — Яков Максимович усерднее обычного принялся большим платком вытирать свои сухие, умные глаза.
И тогда и теперь Огрызков сожалел, что заставил Якова Максимовича рассказать о том, что его прежде времени состарило, что из глаз его выжало слезы, и теперь они стали сухими, но по привычке он их и сухие вытирал.
…Огрызкову еще многое хорошее хотелось бы вспомнить о фельдшере Якове Максимовиче, но этому мешал Бобин. И хотя сидел он от Огрызкова на почтительном расстоянии, ворчливый голос его то и дело доносил слова:
— …Едут… А ну как повернут сюда?.. Черт их пронес мимо… Бог им не помощник… Они в него не веруют…
Проходят минуты, и снова слышен нудный, недовольный голос Бобина:
— …А этим вздумалось остановиться почти насупротив нас… Приспичило им прямо-таки насупротив… Ехали бы дальше, там и остановились бы…
Огрызкову стоило только один раз взглянуть на Бобина и перевести взгляд подальше — на дорогу, как стало понятным, что́ Бобина раздражает, на кого он злится… Ему не нравится, что по дороге и на восток и на запад пробегают грузовики с кладью, накрытой брезентом, проезжают пароконные повозки военного образца, изредка проскочат мотоциклы, оглашая равнину треском… По обмундированию и издали легко определить, что транспортом управляют наши, военные люди.
Огрызков говорил Бобину:
— Ну чего ты пригинаешься?.. На дороге свои!
— У нас с тобой «свои» — разные!
— Тогда считай, что все они «мои»! И я за них ручаюсь…
— Этой грамоте тебя фельдшер научил?
— И фельдшер… спасибо ему… и другие хорошие люди.
— Перевертень ты! И дед Лиховид в брехунах оказался. Нашел кому дать наказ: «Дескать, жди, Титка Огрызков, того дня, когда жизнь сделает оборот в другую сторону!» Нашел кому давать наказ!
— Ты деда Лиховида не трогай! Он там, в лесу, на маленьком кладбище. Может, и косточки его обернулись в труху… А потом… теперь я слова деда Лиховида уразумел по-другому. Он правильно пророчил: «Жизнь имеет обороты». Моя жизнь обернулась в хорошую сторону.
— А моя? — вскинулся Бобин.
Тит Ефимович ответил с усмешкой:
— А твоя прет напролом все по той же жадной стежке! Только отложим самый горячий спор — надо же, чтобы плечо у тебя зажило… Раньше никак нельзя, потому что ты хоть и сволочь, но раненная, и притом вражеской пулей, а я, что ни говори, — медик и обязан… Так учил Яков Максимович…
И вдруг Огрызков разозлился на самого себя из-за того, что таким разговорчивым стал — и с кем?.. С Семкой Бобиным! И он прокричал ему как глухому:
