Быстро встал, натянув кое-как на себя одежку, вышел в нетопленые темные сени.
— Что случилось? — спросил он.
— Постыдилась бы человека тревожить, нашла час, — ворчливо понизила голос хозяйка.
— Переговорить надо, — уже не обращая внимания на тетку Полину, требовательно отвечала Зинаида.
— Гутарьте здеся, — решила обиженная хозяйка. — Эх, Коля, Коля, мало тебе девок. Да хучь бы моя Галя, вот приедет из Тамбова, тогда побачишь!
— Обязательно побачу, — сказал Николай. — Красавица у вас дочка, все говорят. Но извините меня, Полина Антоновна, нам переговорить надо.
— Побачишь, Коля, да поздно будет. Мало тебе честных-то!
Хозяйка в сердцах громко затворила за собой дверь в хату.
Когда остались вдвоем, Николай сухо спросил Зинаиду, зачем пожаловала. Хотел выговорить ей за такой визит, но вовремя понял, что просто так Зинаида не пришла бы, случилось что-то серьезное. Протянул руку, нащупал плечо:
— Ну что там, рассказывай!
Зинаида прижалась щекой к руке, порывисто вздохнула:
— Прощай, Коля, не увижу тебя больше. Зовет он меня… Встречу назначил. Знает он, как я тебя выпестовала… Да еще чего и не было…
— Козобродов, что ли?
— Федор.
— И ты пойдешь?
— Куда ж мне от него, в Америку, что ли? Мне он свой приговор вынес.
— Послушай, Зинаида…
— Нет, поздно, Коля. Прощай!
— Нет, послушай!.. Не ради себя, людей ради. Никуда Царю твоему не уйти, а кровь невинная еще прольется… Дозволь мне с ним встретиться. Разве это будет не справедливо?
— Боюсь я его, Коля…
— Ну вот видишь.
— Скажи мне, только честно скажи, — спросила, будто решившись на что-то, Зинаида, — а ты правда крещеный?
— Конечно, — удивился Николай, — в деревне рос, в православной семье. Да тебе-то на что?
— Да ты ведь коммунист?
— Так меня же в детстве крестили.
— Тогда на, целуй крест!
Пахнуло на Николая теплом: Зинаида, распахнув овчинный полушубок, вытянула из-за ворота рубахи серебряный крестик.
— На, целуй!
Перехватило дыхание. Отвел Зинаидину руку, сказал охрипло:
— Зачем целовать, Зинаида, коль не верю?.. Ты не вяжи меня словом, прошу тебя… Говори, коли решилась. Ну же…
И тогда она, будто в реку с обрыва кинулась, заговорила горячо, взахлеб:
— Ну, Коля, пускай все будет так, как бог решит! Не за себя боюсь… «Я, — он мне говорит, — Царь. Я, — говорит, — ухожу, но они меня попомнят». А Козобродов, Коля, словами не бросается. Знаешь, в Тюлевке, где кузня? В овраге. Приходи туда сегодня, как стемнеет. Я ждать тебя буду. Один приходи. Или нет! Кого хочешь бери. Господи! Хороший-то какой!..
Наступившим днем Николай делал обыденную работу: принимал граждан, толковал задания милиционерам, посылая их по тому или иному адресу. Занимался хозяйственными делами, решая проблему ремонта пришедшего уже в ветхость бывшего купеческого особняка, где разместилась милиция. Но делал он все это вполголовы. Предстоящая встреча — вот была забота! Как назло, двоих наиболее толковых сотрудников отправил вчера по просьбе следователя с арестованными в С—в. Даже правую свою руку — Вельдяева, в начале зимы аттестованного старшим милиционером, отпустил на три дня заняться домом — жена собирается родить, а в избе холодище собачий, дитя заморозят. Вот ситуация! Действовать в одиночку — завалить дело, да и самому не за понюх табаку голову потерять. Послать за Вельдяевым, а дома ли он сейчас — не повез ли жену в Никольское?
Решил уж было Журлов послать за ним милиционера, да передумал: сам зайду. Что-то подсказывало ему, что замышляет Царь какую-то свою игру. И нынешний приход Зинаиды — рассчитанный ход Козобродова. С козырной карты ход. И что держит он его под наблюдением. Что делать?
Закрывшись наконец в кабинете, Николай составил список, в который включил трех сотрудников и трех партийных активистов-помощников. Список отдал дежурному милиционеру, наказав собрать всех к десяти вечера: пусть сидят и ждут указания.
Исполнив это, часа в три Николай пошел к себе на квартиру, где хозяйка сготовила обед. Пообедав, стал собираться.
Март месяц, еще морозит, но Николай оделся легко: вместо валенок — сапоги, вместо полушубка — шинель. Под брючный ремень хорошенько приладил семизарядный наган. В карман шинели опустил браунинг.
«Ну, готов», — сказал он сам себе и вышел из дому. Еще было светло, но он уже направился к месту встречи. Там в овраге, недалеко от заброшенной кузницы, — домишко старой Агафьи, тещи Вельдяева. Раза два бывал у нее Николай. Он решил зайти к ней сейчас, чтобы просить Агафью позвать к себе зятя, который проживает от нее за два порядка улиц, минутах в пятнадцати ходьбы.
