Голубые мартовские сумерки густеют прямо на глазах. Только стоит загореться в окошках изб свету, как сами избы уплывают в темную ночь. Николай, выйдя на улицу, постоял у калитки. Подождал, прежде чем идти, пока совсем стемнело. Улочка, петляющая по оврагу, не имела перспективы видимости, и это устраивало. Уплотненный оттепелями снег крепко держал ногу. Через несколько минут Николай, осторожно похрупывая ледяною корочкой, уже подходил к заброшенной кузне, когда из-за приоткрывшейся калитки сада, мимо которого он проходил, его окликнул женский голос: «Коля, иди сюда!» Зинаида стояла за изгородью в платке, шубе и валенках — сразу и не угадаешь: баба деревенская.
— А я тебя давно уже дожидаюсь здесь. Застыла вся. Ты один?
— Один, конечно.
— Рисковый же ты парень!
— Тебе доверился.
— Спасибо, Коля, только зря, что один.
Николай усмехнулся:
— С тобой нас двое.
— Все шутишь, Коля. — Зинаида загребла пуховой варежкой по краю заборной слеги снегу. — Он сегодня, Коля, поменял решение… Чего ему. Прислал записку… Вот она. — И Зинаида протянула Журлову скомканную в варежке бумажку. — Читай.
— Темно же, — возразил Николай.
— Ну, в общем, изменил он место встречи, зовет меня к Варьке Шмагиной. Это совсем в другом конце. За речкой. У нее ночует, гад!
— Ревнуешь, что ли?
— Да ну!.. Он не один там, учти. Козобродов теперь один не ходит. При Варьке-потаскухе хочет со мной посчитаться. Мало ему, наверное, убить — унизить хочет.
— Любишь все еще?
— Молчи, Коля, ты хоть не обижай… Да разве ж я… Иди! Собирай своих. Больше зови: он-то себя задешево не отдаст.
— Идем… Да, а когда он тебе прислал записку?
— Вечерело уже, я собиралась. Пришел от него Дылда.
— Слышал о таком… Что-то здесь не то… Ну, идем!
— А что не то, Коля?
— Сам не знаю. Ну ладно, идем.
Они вышли из сада и стали подниматься по улочке из оврага. Пока они там стояли и говорили, ночь посветлела. Вдруг за их спинами раздался негромкий смешок. Нарочитый, злой. Еще не обернувшись, Николай понял, что это Козобродов и что они у него на мушке.
Справа сверху раздалось: «Кхм!» Журлов поднял голову и различил шагах в пяти на обрыве у куста верзилу, направившего на него двуствольный обрез. Оглянулся назад и увидел Царя ночи с наганом, поднятым в прицеле на уровень плеча. «Это конец!» — подсказало сознание, и Николай почувствовал, как всей душой его овладела горькая, до горячей слезы обида. На себя ли? На судьбу, что так распорядилась?.. А потом появилась злость, холодная, ярая: «Выжить! Непременно выжить! И победить! Только бы не стреляли гады, потянули бы время». И Царь ночи, точно идя навстречу Журлову, заговорил, поигрывая оружием и расслабляясь.
— Ловко, а?.. Ловко мы вас… Так иль не так, начальник?!
Козобродов явно наслаждался минутой, а Журлов стоял перед ним, приподняв покорно руки, всем видом демонстрируя, что проиграл. Ну разве же мог Козобродов не посмаковать эдакое?
— Теперь послушай-ка меня, начальничек, — в голосе его ласка сытого кота. — Тебя-то я, сдается мне, не помилую… Хотя, как знать, разве попросишь хорошо… А вот ее, бабу нашу общую, может, и пожалею: от тебя зависеть будет. Ты вот что, вынай-ка пистолетик из кармана… Вон он как отвесил карман-то. И бросай его в сторону. Дылда, — окликнул соучастника, — не зевай!
Журлов, под напряженным зрачком нагана и чуя затылком обрез, опустил руку в карман шинели, послушно вытянул за ствол тяжелый браунинг и бросил его себе под ноги.
— Ага, вот та-ак! — Козобродов удовлетворенно засмеялся. И затем весело глянул на Меньшову. — Ну что, сероглазая, здорово мы его нагрели? Лягаша-то нашего. А? Молодец ты у меня, Зинуля, умница. Сделала все, как я велел. Привела-таки начальничка… Ловко мы с тобой его, а?
— Врет он! — истошно вскрикнула Зинаида. — Врет! Не верь, Коля. Не предатель я тебе. Дура — да. Это правда. Гольная дура, но не предатель. Крест тебя заставила целовать… Дура и есть.
— Что ж, Зинка, — проговорил Козобродов осевшим до хрипоты голосом, — сама ты себе, стерва, дорожку в могилу проторила… Меня, значит, со смертью повенчать хотела, а его к себе в постель, под бок под теплый, у-у!.. — Бандит ругнулся грязно, потом смолк, погашая ярость. Сильную волю имел, признать надо. — Ну, что мне с вами сделать? — сказал уже спокойно и раздумчиво, как бы советуясь.
— Слышь, Царь, загони им обоим по паре пуль в брюхо, — подал вдруг голос Дылда. — Пущай покорежатся, а мы на них сверху…
— Цыц, дубина! Тебя я спросил?! — Голос Федора звякнул металлом и снова осип. — Что же сделать? Ладно, голуби, — решил наконец он, — мучительствовать долго не стану. Одну радость позволю: вот этой рукой, вот этим финяком запорю вас, как поросей!
И Козобродов, перекинув наган в левую руку, вытащил, присев, из-за голенища финку. Поиграл на свету ее коротким лезвием.
— Слышь, Дылда, подними пистолет, — произнес властно и указал ножом на брошенный в снег браунинг.
Это была ошибка. Журлову был дан шанс, и он его не упустил.
