Мы подходим к берегу на французском приграничье — из примечательного только огромная стоянка яхт, все интересное в глубине материка. Спрыгиваю на деревянный настил, креплю швартовый и замираю, наблюдая, как аккуратно и уверенно ведет Бас свою красавицу. По причалу идем молча — Керн слегка пританцовывает, привыкая к твердой земле после морской качки, а я методично мысленно пролистываю альбом семейной жизни. Но ответов нет — как нет в моем сердце ненависти к жене, а в душе испуга за свою жизнь. Боязнь иного рода разрастается в груди, но я гоню ее до поры до времени.
Первый попавшийся ресторанчик на берегу похож на салун из фильмов про Дикий Запад. Длинная стойка, в центре сцена для выступлений, рядом с ней старое и, вероятно, расстроенное пианино. От вида инструмента музыка внутри взрывается, оглушает на мгновение и требовательно толкает в волшебный мир семи октав. Пока Керн заказывает еду и напитки, я уже поднимаю лакированную крышку и осторожно пробегаю пальцами. Удивительно — фортепьяно звучит прилично, отзывается теплотой на умелые касания, и я, точно влюбленный подросток, получивший приветливый отзыв на первую ласку, берусь за дело всерьез.
Кроме нас в заведении — человек десять. Судя по обветренным загорелым лицам — все бывалые морские волки, не то, что мы, впервые за сезон вышедшие в море. Им бы подошло буги-вуги или древняя кабацкая классика, чтобы все в едином порыве стучали кулаками и драли глотки, подпевая знакомые слова. Но мне мучительно надо высказаться — впервые за пятнадцать лет. Прохладные клавиши быстро принимают тепло пальцев. Благодарным эхом отзывается пианино на взятый аккорд. Гул в зале стихает — на меня глядят с интересом. Ждут бесплатный концерт. А я не в силах противиться вновь обретенному дару. Посеребренные лунным светом волны накатывают, и мелодия обретает голос. Из постукиваний пальцев, нот на обрывках и ритма в голове рождается робкая, как порыв ветра, неумолимая, как надвигающийся шторм, тайфуном рушащая привычный мир музыка моей любви и жизни. Руки яростно взлетают и внезапно замирают, пронзают сердца неистовой яростью и берут за душу запретным откровением. И я вспоминаю — каждая мелодия, как личный сеанс психоанализа, победа над демонами или принятие поражения. Обнажение нервов и рассказанная по секрету сокровенная тайна. Так я сочинял в молодости и так же играю сейчас. Погруженный в музыку я выныриваю на поверхность только под нестройные аплодисменты.
Рядом стоит Керн — восторженный, с горящими глазами, точно мы вновь юнцы, готовые разбивать сердца старшеклассниц на школьном балу. Подвигаюсь, уступая приятелю место на скамье. А после мы играем в четыре руки все подряд — от классики до забытого репертуара нашей группы. Бас еще и поет, через строку забывая слова, но немногочисленные зрители подхватывают с восторгом, заменяя паузы универсальным «на-на-на». Мы бьем по клавишам, пока пальцы не начинают ныть, а запястья не сводит. А после одновременно смеемся и обнимаемся как раньше за кулисами после концерта. Нас зовут за все столы сразу, бармен проставляет выпивку «за счет заведения», и мы бахаемся за стойку еще немного не в себе от пьянящего счастья чистого неразбавленного творчества.
Все эти годы я был лишен самого себя. Повилики забрали мою суть, превратив в медленно умирающую на берегу рыбу, открывающую рот, бьющую хвостом, забывшую о плаванье на просторах океана.
— Я не бросал музыку, — отвечаю на давно заданный вопрос. — Я ее утратил, а теперь обрел.
— Вижу. — Бастиан задумчиво разглядывает жидкость в высоком бокале. — Все эти годы я тебе завидовал.
Удивленно вылупляюсь на друга, пораженный откровением, а Керн продолжает, не оборачивая головы:
— Красавица жена, фантастически понимающая, до неприличия верная и любящая, озорная егоза-дочь, талантливая в отца, уютный дом, где хочется находиться подольше — до того там тепло и хорошо. Все, чего у меня нет и, видимо, уже не будет. И ты — размеренно довольный, точно нашел свое место в жизни. А то, что забросил музыку и мечты, так с кем не бывает. Все мы, взрослея, утрачиваем часть себя. Серьезным и сознательным нам кажется — это разумная плата за успешную, состоявшуюся взрослую жизнь. Твоя со стороны выглядела, как сказка.
— Сказкой и была — ширмой, представленьем для окружающих. Театрализованной сервировкой главного блюда. Галлюцинацией под анестезией, чтобы жертва не рыпалась и сидела на алтаре добровольно.
— Не нагнетай. И дом, и жена с дочерью настоящие. Да и отношение Лики к тебе выглядит вполне искренним, — Бас не глядит в мою сторону, а пересчитывает взглядом бутылки в баре.
— Конечно, искреннее. Искренняя любовь к еде! — зло выплевываю обиду, раздраженно и залпом выпиваю обжигающий теплый коньяк. На это Керн косится осуждающе — благородный напиток требует вдумчивого медлительного смакования. Но мне плевать — наливаю двойную порцию и спешу продолжить.
— В той или иной степени мы все — ментальные каннибалы. Даже я, — Бастиан останавливает мой порыв, положив руку на плечо и заглянув в глаза.
