Первый удар разорвал грубую ткань рубища. От второго она окрасилась алым. Третий воедино сплавил плоть и полотно. На четвертом подкосились ноги и веревки впились в тонкие запястья. На пятом плеть располосовала плечо и щеку. На шестом сознанье милостиво покинуло терзаемое тело.
— Закрой ставни, — распорядилась Повилика Шимоне, когда голосящую Магду только вывели во двор и привязали к столбу.
— Шум мешает спать малышке Виктории.
<p>Проклятие</p>В день инициации я впервые надела высокий воротник. С тех пор его жесткая стойка безбожно терзала подбородок, заставляла держать голову высоко, но не слишком. Иначе лиловые цветы могильника стали бы достоянием любопытных взоров. Природа щадила моих предшественниц, покрывая узорами неприметные места. Я же десять лет стыдилась родового клейма. Гробовая трава, колдовская фиалка оплела широким ожерельем шею, пустила ростки на затылке под волосами и открыла суть. Лозы завядших Повилик потянулись ко мне сквозь века. Наш проклятый род просил записать его историю. С того дня я веду дневник, собираю остатки Писаний и пытаюсь постичь истоки. Голос зовет прочь с островов — они уменьшаются, тают под корзиной взлетающего ввысь дирижабля. А я заколола волосы — рядом мой господин, капитан воздушного корабля, тот кто целует по вечерам каждый лиловый цветок. Сегодня впервые взмывает в небо рожденная от земли.
(Дирижабль «Альбатрос». В миле над Британскими островами. 331 год от первого ростка, виноток, рассвет молодой Луны)
В землянке смешался горький запах смолы со сладковатым ароматом трав. Но в ноздри лезла вонь мокрой псины. Вторую седмицу Магда бредила, прикрытая собачьими шкурами — горячая, в испарине, не помнящая саму себя. Избитую и почти околевшую подобрала ее на обочине старуха-знахарка, та самая, к которой рыжая бегала то за советом, то за приворотно-отворотными зельями. Настойка на ягодах белладонны тоже была из личных запасов ведьмы.
