Когда ноябрьские заморозки уже сковали в ледяной камень грязь и распутицу дорог, та, кого при рождении нарекли Саяной, но уже два поколенья деревенских величали не иначе как матушкой Саей, возвращалась с последней в этом году сельской ярмарки. Позвякивали в кожаном кошеле монеты, вырученные за мази и снадобья, пофыркивал осел, запряжённый в нехитрое приспособление из двух палок, да натянутой между ними коровьей шкуры. На самодельную повозку были нагружены кувшины с вином и маслом, мотки пеньковой веревки и новенький блестящий латунный ковш, в котором покоились любовно обмотанные тряпицами и закупоренные воском маленькие горшочки с Саяниной слабостью — терпким кисловатым лимонным вареньем, привезенным с берегов далекого теплого моря. На поясе у старухи висел кривой нож, выгодно обменянный у кузнеца на мазь от подагры. Неторопливо ступая рядом с таким же дряхлым как она сама ослом, женщина бормотала под нос. Деревенские принимали невнятный бессвязный шепот за колдовские заклятия, на деле же, знахарка вела бесконечный диалог с теми, кто давно жил только в ее памяти. Когда-то у молодки Саяны был красавец муж и двое резвых погодок-мальчишек. Но супруг погиб на пустой войне, во славу алчности господина, а сыновей одного за другим унесла хворь. От горя и потерь ведунья бежала через горы и долины, пересекла с караваном пустыню, оставила за плечами десятки городов и деревень. Сносив за годы без малого сотню кожаных подошв, огрубев обветренной кожей и залатав израненную душу, осела на краю дубравы, сразу за мертвым каменным морем, на берегу бездонного сердца самой матери-природы — озера Эхо. Она и раньше умела слушать мир, читать по звездам и видеть знаки, а утраченное счастье обострило дар до предела. Так слепой «видит» сквозь звуки, а глухой различает тысячи недоступных простым смертным запахов. Годы странствий оставили след не только на внешности Саяны — от лекарей и колдунов, от воинов и вольных девиц набралась ведунья знаний о лечении ран и наведении мороков, об избавленье от бремени и благополучном зачатии, о том как прогнать зло и как заставить его служить. Но сама никогда никому не желала недоброго — лишь помогала просящим, не пуская их дальше порога и не принимая близко чужих забот и людских страстей.
Рыжую девку, одержимую ревностью, Саяна помнила. Та зачастила в ее землянку с прошлой осени — сначала за каплями из сонной травы, чтобы очи черней делать. Красавицы крупных городов завели моду на большие зрачки, мол кавалеры так и липнут на загадочный и томный взгляд. По зиме, подражая молодой хозяйке, пристрастилась натираться розовой водой. Много раз просила ведунью отвадить любимого от вероломной нищенки, занявшей его мысли и постель. Но щедростью Магда не отличалась, а за гроши Саяна только посмеивалась, да отделывалась от молодухи то порошком из сорных трав, то якобы заговоренной булавкой, снятой со своего подола. Когда же недавно рыжая вновь обратилась за белладонной и в оплату принесла отрез дорогого шелка, старуха ни о чем не спросила, решив, что девка вновь очами бездонными хочет в койку полюбовника заманить.
О гневе барона и впавшей в немилость служанке шептались на ярмарке. Саяна на слухи качала головой, да бойко торговала — травяными сборами да лечебными бальзамами. Никак не ожидала старуха, что по пути домой, на отвороте с проезжей дороги на тропку, ведущую к хижине, под старым раскидистым дубом найдет она рыжую — ни живую, ни мертвую, в рваном рубище и в засохшей крови. Добрый ли кто подкинул сюда непутевую преступницу, или сама дошла из последних сил за помощью к ведунье — осталось неведомо. Старуха неодобрительно цокнула языком, покачала головой, осуждая то ли действия одержимой любовью Магды, то ли жестокое наказание барона, загрузила поклажу в заплечный мешок, охнула от боли в спине под его весом, и, стиснув зубы, затащила истерзанное тело девушки на волокушу. Там закрепила его конопляными путами и, понукая неторопливого, старого, как и она сама, осла, по еле заметной тропке отправилась в лес.
На спине Магды не было живого места, опоясывающие синяки говорили о сломанных ребрах, половина лица отекла, уродливая рана проходила по правой щеке, разрывая бровь, полосуя по глазу и заканчиваясь у ключицы. Саяна промыла, обработала мазью и перевязала чистым полотном все следы господского снисхождения. Недолго думая, отрубила раздробленный то ли копытом, то ли колесом мизинец на левой руке и замотала ладонь. Девушка в сознание не приходила, дышала прерывисто и неглубоко. Ведунья плеснула себе горячего травяного отвара, села на топчан у стены и, задумчиво глядя на огонь, откупорила горшочек с лимонным лакомством.
