И мне становится одновременно радостно и жутко от ее слов. В этот момент рядом громко всхлипывает Полина. Дочь переживает первую серьезную утрату и шмыганье раскрасневшегося носа взывает к нашей родительской совести. Иначе двое взрослых, утративших первозданность и остроту чувств, научившихся скрывать эмоции и принявших неизбежность потерь еще до их свершения, могли бы и дальше перешептываться над гробом. Лика гладит растрепанные, не поддающиеся укладке волосы и погружает боль дочери в округлые утешающие фразы, а я протягиваю свой носовой платок. Тем временем, провожающие выстраиваются выразить сочувствие «безутешной» вдове и среди вереницы едва знакомых — коллег, соседей, студентов — выхватываю выразительный живой взгляд Себастиана Керна. Сумел поменяться сменами! А ведь еще вчера звонил извиниться перед Ликой, что не сможет присутствовать. Бас едва заметно кивает мне и приближается к мадам Либар. Что-то в поведении тещи заставляет заострить на ней внимание — и очень вовремя. Виктория похожа на охотничью собаку, учуявшую добычу — вся ее вытянутая сухопарая фигура дрожит от напряжения, как готовая сорваться с пальцев тетива, ноздри раздуваются, поймав волну притягательного аромата, пальцы стискивают материал траурного платья в когтистую хватку, под длинными темными ресницами глаза горят огнем вожделения. И я в ужасе осознаю — объект желания молодящейся старухи — мой лучший друг доктор Керн. Ошеломленный открытием, оборачиваюсь к жене, но Лика увлечена Полиной и общей на двоих с дочерью скорбью. Тем временем Бас уже жмет протянутую ладонь в черной ажурной перчатке, выражает соболезнования, глядя в хищные, нацеленные на него глаза и, на всех парусах мчит в ловушку, принимая благодарные объятия «несчастной женщины», нуждающейся в утешении молодого мужчины прямо на могиле почившего супруга. Сухие, ярко накрашенные губы уже растягиваются в удовлетворенной ухмылке, прикрытой вуалью невосполнимой потери. Керн не успевает отстраниться, как черная вдова уже заключает его в паучью сеть, показательно трагично вздыхает, ища спасения на широкой груди и тянется навстречу с трогательным благодарным поцелуем. Мгновение отделяет друга от смертного приговора. Лихорадочным калейдоскопом в голове крутятся мысли — рассказывал ли я Басу про обмен телесными жидкостями, как главный способ питания Повилик? Сможет ли опытный сердцеед и любимец женщин отказать печальной страдалице в невинной просьбе? Не попал ли он уже под власть старой ведьмы?
Понимаю — даже при хорошей физической подготовке не смогу махом перепрыгнуть выкопанную яму и открытый гроб с телом покойного. Крикнуть для привлечения внимания или кинуть в приятеля комом влажной земли — недостойно светлой памяти профессора Либара и вряд ли вызовет одобрение его дочери. И тогда я запеваю слова, известные с детства всем прилежным ученикам воскресных школ:
— Божья благодать — сладок звук, спасший грешника, такого как я. Я был потерян — но обрел себя, был слеп — но теперь прозрел…
Удивленные поначалу, собравшиеся быстро подхватывают, но главное — мой порыв поддерживает Керн. Его длинные пальцы — врача и музыканта — выпустив конвульсивно дрожащую мадам Либар, уже отбивают ритм на пластиковой спинке складного сидения. Теща прожигает меня полным ненависти взглядом, но я позволяю себе лишь краткую улыбку победителя в малой битве, но не во всей войне.
— Старая гарпия наметила тебя на ужин, — заявляю Басу, как только последний цветок ложится на свежий могильный холм.
— Что ж, Виктория всегда отличалась хорошим вкусом при выборе мужчин, — усмехается Керн и игриво подмигивает мадам Либар. Теща не сводит с Себастиана откровенно плотоядного взгляда и от стремительного грехопадения за ближайшим надгробием, сластолюбивую старуху удерживает только заботливая дочь. Лика с выражением страдальческого сочувствия вцепляется в локоть матери, беспрестанно кивает и щебечет благодарности на бесконечный поток соболезнований.
Дергать тигра за усы и засовывать голову в пасть голодного льва было бы главным развлечением Баса Керна, выбери он профессию дрессировщика, а не врача. Все дальнейшие поминки нам с Ликой приходится постоянно оттаскивать пытающегося изощренным способом самоубиться кардиолога от вампирши, узревшей в нем источник жизненной силы и уже третьей по счету молодости. С каждым разом Виктория злится сильнее, и к вечеру в стремительной фурии, выплескивающей гнев на прислугу, уже не признать разбитую горем безутешную вдову. На мои взывания к здравому смыслу, Себастиан отмахивается:
— Ну не набросится же она на меня прямо посреди гостиной полной народа?
Застав Лику у двери ванной, теща цедит сквозь зубы:
— А верный паж караулит под окном, чтобы я не надумала сигануть из окна уборной? Нда, хороша благодарность за все, что я для тебя сделала.
— О, мама, это меньшее, чем я могу отплатить, — максимально мило улыбается Лика и вновь берет Викторию под локоть.
