Повилика полностью

Упала, повисая на ветвях Магды-дерева, отдав последние крупицы магии, Повилика. Взвился и понес вцепившегося в гриву седока верный конь. Скрылся за поворотом, все еще смотрящий в ее сторону Матеуш. И в тот же миг заполнился постоялый двор гарцующими соратниками Замена, а сам барон, ухмыляясь всем чернозубым ртом, едва глянул на обессиленную жену, взмахом кривой сабли обрубил удерживающие ее ветви и умчал по следам ускользающей добычи.

В беспамятстве баронесса чувствовала, как чьи-то руки грубо, точно мешок перекинули ее через спину коня. Едкий пот ударил в ноздри, заглушил прочий мир. Но в миг, когда сознанье почти покинуло Повилику, среди вихря далеких ароматов пробился один — необратимостью утраты пахла свежепролитая кровь. Баронесса дернулась, но сил едва хватило на слабый вздох, на языке шелестящих трав звучащий именем: «Матеуш».

Всадники копытами лошадей взрыхлили землю на постоялом дворе. Перекинулись парой хлестких, как удары кнута, фраз и разъехались. Выглянул из дверного проема испуганный трактирщик. Перекрестился, удивленным внезапным чудом — у самых ворот выросла сосна, корявый ломанный, прижимающийся к земле ствол которой походил на преклоненного в молитве человека. Печально звенели длинные серебряные иглы, глухо стонали извилистые ветви, прозрачной смолой сочился свежий сруб на стволе — там, где у молящегося находились бы сложенные ладони.

Иносказательный язык старинных Писаний с каждым днем раздражает все сильнее. Пятнадцать лет изысканий не приблизили меня к истоку. Загадка первого ростка все так же непостижима. Словно никто до меня не желал познать свою суть — Повилики рождались, обучались у матерей, перенимали опыт старух и на компосте прошлого выращивали новых, довольствуясь образом и подобием предков. Все чаще, глядя на беззаботную, постигающую мир дочь я пытаюсь вспомнить — какой была сама, прежде чем старые ладони бабушки обхватили мое лицо, пальцы прижались, сливаясь — срастаясь с кожей, морщинистые губы коснулись моих, а зрачки расширились до предела и увлекли в бездну, из которой каждая из нас возвращается обновленной, но по сути подмененной, другой, утрачивает себя. Чужой сок проникает под кожу, родовая суть проступает отметкой души. И все Повилики из Писания в Писание строчат одно и то же, точно заповеди в воскресной школе, повторяемые день за днем прилежными учениками — сохранить тайну рода, продлить дни господина, выжить и передать другим. Редкими крупицами золото блеснет в пригоршнях песка, будь то легенда о Лунной лозе, рожденной из пустого семени или о боевом веере, распустившемся в час нужды.

(Париж, библиотека Святой Женевьевы. 340ой год от первого ростка, лютые вьюги, безлунье)

Мы стоим над свежей могилой Робера Либара. Холодные пальцы Лики со всей силы впиваются в мою ладонь. Но ее глаза цвета затянутого тучами неба сухи, а губы сжаты в тонкую нить. Я мало виделся с женой в минувшие дни. Когда душа профессора навсегда покинула немощное тело, его дочь омыла слезами иссушенные безжизненные ладони отца, на несколько минут скрылась от мира в моих объятиях, а затем, поборов слабость хрупкого тростника, распрямилась несломляемым сильным стеблем.

— Я должна быть рядом с матерью, — заявила решительно и пояснила тихо, чтобы услышал только я:

— Надо оградить мир и Викторию от поиска мне отчима, а себе нового господина.

— Поехать с тобой — для поддержки и физической подпитки? — двусмысленно намекаю на повиликовую зависимость, но Лика вымученно улыбается одними губами, в то время как глаза глядят с серьезной благодарностью.