— Ты сделал больше, чем можно просить. С момента, как ты вернулся, я чувствую силу, способную свернуть горы. Точно выросли незримые крылья и даже уход отца не может меня приземлить… — тут на бледном лице опять проступает тяжесть утраты, и губы печально вздрагивают. Лика задерживает дыхание и прикрывает глаза, прогоняя подступающие слезы. Прижимаю к себе сильнее и глажу по напряженной спине. Через несколько секунд жена отстраняется и решительно заканчивает:
— Думаю, с матерью я как-нибудь справлюсь.
С сомнением качаю головой, вспоминая надменную властную Викторию, постоянно третирующую младшую дочь.
— Иногда, самое мудрое, что может сделать мужчина — это позволить женщинам разобраться самим. — звучит непреклонно, и мне приходится уступить.
Не представляю, чего стоит мягкой покладистой Лике удержать в узде ненасытный темперамент тещи. Но в те редкие часы, что мы проводим вместе, будь то похоронное бюро или контора нотариуса, вдова месье Либара напоминает бледную тень самой себя, чего не скажешь о ее дочери. Ощущение, что общество токсичной матери и разлука со мной супруге только на пользу — в легких движеньях свобода осмысленных решений, в глубокой синеве глаз — манящий потаенный смысл. Только за уверенным голосом эхом звучит печаль, да в ямочках на щеках прячется боль потери. Отсутствие подпитки мужской силой Лику и вовсе не тяготит, что заставляет задуматься. Со дня возвращения мое сердце полно любви и желания. Его ровный стук не нарушает аритмия, а ускоряются поршни внутреннего мотора только от близости Лики, ее ласковых прикосновений, родных объятий и быстрых приветственных поцелуев. Мысленно отмечаю в списке на ближайшее будущее — проконсультироваться с Керном насчет динамики ишемической болезни.
Накануне похорон не выдерживаю и напрямую спрашиваю Лику:
— Как ты обуздала Викторию? Только честно.
— Просто взяла из дома пару подушек, на которых особенно крепко и долго спится, — кажется, или хулиганская улыбка на мгновение озаряет бледное лицо? Хмыкаю, уличая супругу в хитром использовании дара.
— Неужто, твоя дражайшая матушка не заметила, как ее дурачат с помощью родовых чар?
— Что ты, какие чары могут быть у самой никчемной из всех Повилик?! — теперь Лика усмехается с откровенным превосходством победителя. А я невольно восторгаюсь женой, сумевшей обратить слабость в силу. И действительно, ее уловки работают вплоть до дня похорон. На кладбище теща вырывается на свободу. Черное траурное платье слишком облегающее, а прозрачная сетка на спине привлекает внимание к ощетинившейся шипами плети ежевики. На длинных цепких пальцах массивные кольца, среди которых не заметно ни обручального, ни помолвочного. На узком надменном лице горят ярко подведенные глаза, а темная помада подчеркивает губы. Вдова месье Либара готова рассмотреть варианты и предложения на счастливую старость.
Лика не сводит с матери тревожного взгляда. На Викторию оборачиваются. Некоторые молодые парни — студенты, пришедшие проводить профессора в последний путь, с явным интересом разглядывают эффектно скорбящую вдову. Мадам Либар откровенно сканирует, оценивает собравшихся мужчин, ноздри аристократичного удлиненного носа раздуваются, жадно втягивая ароматы. Кладбище благоухает цветами и теплой прогретой солнцем травой — запах жизни и лета, не вяжущийся со смертью и печальными лицами собравшихся. Лика хмурится, и я вспоминаю непонятную фразу тещи, брошенную давным-давно в мой адрес: «Он ничем не пахнет». Неужели, старуха точно зверь в брачный период, нюхом определяет самца, лучше других подходящего для совокупления и продолжения рода? Незваная мысль заставляет меня прошептать жене на ухо:
— Она же уже не сможет забеременеть и родить?
— Не сможет, — Лика кивком подтверждает мои догадки.
— Но разве не дар новой жизни скрепляет союз с жертвой?
— Господином, — исправляет мою формулировку жена и едва слышно добавляет, — Виктория не собирается ничего скреплять. Просто хочет отложить неизбежное на пару лет. Впрочем, учитывая ее алчную жажду жизни, не удивлюсь, если найдет способ взрастить на пустыре еще одно слабое семя. Следи, чтобы она никого не поцеловала взасос.
— Что?! — реагирую слишком громко и нарываюсь на осуждающий взгляд читающего молитву священника.
— Познавший наш вкус — другим не насытится, — Лика словно цитирует фрагмент древнего заговора. Но я готов подписаться под каждым словом — неважно, магия ли это Повиликового семейства, или просто любовь — единственная на всю жизнь. Обнимаю жену за плечи и прижимаю сильнее.
— Я умру так же, как он? — задаю, мучающий меня уже много дней вопрос.
— Мне не дано предвиденье, — отвечает любимая и жмется теснее к черному кашемиру пиджака. — Но, надеюсь, мы будем вместе много-много лет.
