Поворот не туда полностью

Сжав челюсти, опускаюсь на колени и аккуратно отклеиваю скотч — тот самый, который приклеил Томми. Он был тем, кто собрал все мои вещи, упаковал их и убедился, что ничего не потеряется. Он делал всё для меня, а я его убил. Скотч свисает сбоку, и я откидываю крышку.

— Ради всего святого, — бормочу я, зажимая переносицу, когда открываю коробку. На самом верху лежит папка, и я вытаскиваю ее, бросая на пол рядом с собой. Скорее всего, там документы о выписке и всё остальное, что они сочли нужным отправить со мной домой. Я наклоняюсь над коробкой и начинаю перебирать содержимое, стараясь не смотреть слишком внимательно на нашивки и фотографии.

Я когда-то любил такую жизнь. Мысль приходит неожиданно, оставляя горький привкус во рту. Это было давно, и я не понимаю, как мог сказать, что мне нравилась та жизнь, когда она забрала моего брата и мой рассудок.

Но отняла ли она мой рассудок? Или я всегда был обречен всё испортить?

Отбросив эту мысль, я наконец нахожу жетоны на дне коробки. Я не смотрю на них. Расстегиваю цепочку и вытягиваю ее, бросая жетоны обратно. Глубоко вдохнув, я достаю кулон и продеваю его в цепочку. Почти усмехаюсь, глядя, насколько детским он выглядит. Эта женщина, наверное, привыкла к бриллиантам и золоту, а не к чертовому кедру и дешевому серебру.

Я встаю на ноги, пораженный тем, что не теряю здравого ума, и подхожу к столу Томми, открываю верхний ящик и достаю лист плотной бумаги. Беру ручку, щелкаю ею, но застываю, глядя на бумагу.

Черт, что мне написать?

Я смотрю на нее еще несколько секунд, а затем быстро что-то черкаю, подписывая свое имя внизу.

Только когда всё сделано и кулон с цепочкой лежит на столе, я снова начинаю думать о дневнике. Открываю каждый ящик, пока не дохожу до нижнего, где нахожу блокнот в кожаном переплете. Сердце громко стучит в ушах, когда я беру его, зная, что не должен.

Не читай, черт побери.

Но предупреждать себя бесполезно. Открываю дневник, и он распаивается на последней записи за день до смерти Томаса. Я читаю его последние слова:

24 декабря 2013 года…

Я захлопываю дневник и швыряю его в ящик, с силой задвигая.

— Непоправимо сломанный, — произношу я вслух. — Ты думал, что я непоправимо сломан, — я смотрю на теперь уже закрытый ящик, шум в ушах усиливается, но на этот раз это не война возвращается ко мне. Это Рождество.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь поставить елку, — Томас качает головой, наливая молоко в миску с хлопьями. Его волосы уже начали седеть, и, скорее всего, это из-за меня. Он на три дюйма выше меня и с легкостью мог бы превзойти меня в лучшие дни. Он поднимает на меня взгляд.

— Я ставлю елку каждый год уже много лет подряд и ни разу не сжег дом.

Я смотрю на него, сердце стучит в ушах.

— Не знаю. Просто это кажется плохой идеей, — мне всё равно на рождественскую елку, на самом деле. Я просто не хочу вспоминать то, что связанно с ней. Голова уже несколько дней гудит, чувство беспокойства не покидает меня, и я не могу понять, что происходит. Может, мне просто нужно ненадолго выйти из дома.

— Эй, — зовет меня Томми, когда я выхожу, и Ганнер спрыгивает с дивана, чтобы пойти за мной. — Куда ты?

— Прогуляюсь, — отвечаю я через плечо, выходя на морозный декабрьский воздух. Этой зимой было довольно тепло, но холод наконец-то взял свое. Я потираю руки, под ботинками хрустит снег.

— Тебе нужна куртка, — Томас появляется в дверном проеме. — Что с тобой происходит? Я заметил, что Ганнер постоянно…

— Он не знает, что делает. Я в порядке, — перебиваю я. — Возможно ему нужно больше тренировок.