Я сказала миссис Гроуз чистую правду: в этой истории скрывались такие страшные глубины и неожиданные повороты, что я не смела говорить о них вслух. Именно поэтому, когда мы снова уединились, чтобы еще раз все обсудить, то прежде всего решили ни в коем случае не давать волю воображению. Что бы ни случилось, нам нельзя терять здравый смысл, как бы это ни было трудно перед лицом тех загадочных явлений, в реальности которых, казалось, невозможно было усомниться. Поздно вечером, когда в доме все уже спали, мы в который раз беседовали в моей комнате. Миссис Гроуз всей душой поверила мне, не сомневаясь, что я все видела именно так, как рассказывала. Чтобы окончательно убедить ее, мне достаточно было задать один вопрос: если я все «сочинила», то каким непостижимым образом сумела в мельчайших деталях, со всеми приметами описать внешность каждого из являвшихся мне? Ведь я нарисовала столь точные портреты, что она тотчас же узнавала оригинал и называла его по имени. Разумеется, миссис Гроуз хотелось – и кто посмел бы упрекнуть ее! – поскорее предать забвению всю эту историю, и я уверила ее, что забочусь только о том, как найти выход из кошмарного тупика. Я толковала ей, что с каждой новой встречей – а обе мы были уверены в их неизбежности – я буду привыкать к своим гостям, перестану бояться, да и вообще меньше всего меня беспокоила собственная безопасность. Хуже было другое – мне не давали покоя новые подозрения, но к концу дня вызванная ими тревога понемногу утихла.
Выплакавшись на груди миссис Гроуз, я, конечно же, поспешила к своим питомцам. Как это бывало уже не раз, мне пришлось вновь убедиться, что своим очарованием они способны врачевать любые раны. Иными словами, я с радостью вернулась в спасительное общество Флоры и подле нее сразу же почувствовала – для меня это было все равно что царская милость! – как могла она маленькой чуткой ручкой безошибочно нащупать больное место. Малышка спокойно подняла свой ясный взор и тут же укорила меня, заметив, что ее наставница «плакала». Я-то воображала, что стерла все безобразные следы слез, но теперь не жалела о своей небрежности, ибо слова ее легли мне на душу отрадой утешения. Было бы верхом цинизма, заглянув в глубину небесно-голубых детских глаз, предположить, что их неотразимая прелесть не что иное, как изворотливое лукавство не по годам взрослого сердца, и, естественно, поставленная перед такой дилеммой, я предпочитала взять назад все свои обвинения и старалась, насколько могла, унять тревогу. Мне не удалось бы это сделать самой, без помощи детей, ибо – как я вновь и вновь повторяла миссис Гроуз поздними ночными часами – любые доводы теряли смысл, когда звучали их голоса, когда я прижимала их к сердцу и нежные личики касались моей щеки. Но к сожалению, прежде чем раз и навсегда отбросить все подозрения, мне пришлось заново рассказывать, каким чудом днем у озера я, преодолев себя, проявила столь необычайное самообладание. Заново подвергать сомнению очевидное и вспоминать, как пришло озарение, открывшее мне, почему непостижимое общение, свидетельницей которого я нежданно оказалась, было для обеих сторон привычным делом. Вновь, запинаясь, объяснять, почему я так твердо уверена, что Флора видела призрак столь же ясно, как я вижу сейчас миссис Гроуз, и почему малышка так старалась заставить меня усомниться в этом, когда поняла, что я заметила ее гостью. Припомнить все нехитрые уловки, которыми девочка пыталась отвлечь мое внимание, – как она явно засуетилась, стала шуметь, петь, болтать чепуху, приглашая меня подурачиться вместе с нею.
Однако, если бы я не попыталась доказать себе, что, в сущности, ровным счетом ничего не случилось, и в который раз не начала вспоминать все заново, от моего внимания ускользнули бы те немногие детали, которые еще могли послужить мне утешением. Так, я не имела бы повода клятвенно заверить свою подругу, что ничем не выдала себя, – слава богу, хотя бы в этом не было сомнений. Мне не пришлось бы от нужды или отчаяния – уж не знаю, как правильно назвать то, что двигало мной, – в поисках все новых и новых доказательств с пристрастием допрашивать мою бедную наперсницу. Под моим натиском она слово за слово рассказала довольно много. Но все равно в ее признаниях оставалась некая недосказанность, она витала над нами, и порой я почти физически ощущала ее, точно крыло летучей мыши легко касалось моего лба. Помню, как все это вместе – и тишина спящего дома, и ощущение опасности, и наше невероятное душевное напряжение – заставило меня в последний раз попытаться понять, что скрывалось за этой завесой таинственности.
