Это и меня устраивало – даже, пожалуй, слишком. Все подталкивало к тому страшному выводу, который я как раз запрещала себе делать. Но поскольку до сей поры мне удавалось скрывать свои опасения от себя самой, то и сейчас умолчу о них, упомяну лишь о том, что в конце нашего разговора я сказала миссис Гроуз:
– Ложь и дерзкий ответ, безусловно, серьезные провинности, но, честно говоря, не настолько, чтобы не объяснить их детской непосредственностью. И все же, – задумчиво проговорила я, – хорошо, что вы мне рассказали. Теперь я тем более должна быть начеку.
И в ту же минуту я устыдилась своих слов, поняв по лицу моей наперсницы, что мальчик давным-давно и от всей души прощен, а рассказала она об этом случае, чтобы и я могла отнестись к Майлсу с любящим снисхождением. Мне стало это вполне ясно, когда, прощаясь, она задержалась у дверей классной:
– Вы, конечно же, не вините
– В тайных сношениях, которые он скрывает от меня? Запомните, пока у меня не будет новых доказательств, я никого и ни в чем не обвиняю. – И обронила напоследок: – Мне остается только ждать.
Для меня действительно настала пора выжидания. Каждый уходящий день уносил с собой и частицу моего страха. Я постоянно находилась подле своих учеников, и редкий день не дарил мне новые открытия, стиравшие, точно губкой, штрих за штрихом мои зловещие фантазии и мучительные воспоминания. Я уже говорила, что никогда не могла устоять перед прелестью детей, их обаянием и, более того, невольно лелеяла в себе эту отрадную покорность. Вот и на сей раз в надежде обрести душевное равновесие обратилась к испытанному средству. Какими только изощренными доводами не пыталась я опровергнуть новые факты, о которых мне стало известно от миссис Гроуз. Эта борьба с очевидным потребовала бы несравненно больших усилий, если бы порой победы не давались сами собой. Временами я с тревогой спрашивала себя, не догадываются ли мои маленькие подопечные, какие невероятные мысли приходят в голову их наставнице? Но чем с большим интересом наблюдала я за детьми, тем труднее было сохранять тайну, и меня приводила в ужас одна мысль, что они могут заметить мое обостренное внимание к ним. Как бы там ни было, даже если допустить худшее, то их поруганная невинность – при всей их чистоте и беззащитности – тем более побуждала, бросив вызов судьбе, пойти навстречу опасности. Бывали минуты, когда в безотчетном порыве я обнимала детей, но, прижимая их к своему сердцу, каждый раз задавалась вопросом: «Что они подумают? Не выдала ли я себя?» Легко было впасть в отчаяние, терзаясь мыслями о том, долго ли мне удастся их обманывать. Но в те уже немногие мирные дни, пока еще отпущенные мне, неотразимое очарование моих учеников сохраняло свою целительную силу, и умалить ее не могли даже смутные опасения, что они умышленно морочат меня. И если временами меня беспокоило, как бы мои горячие порывы не показались детям подозрительными, помню, с такой же тревогой старалась я понять, не мерещилась ли мне нарочитость в их бурном выражении чувств.
