Временами я могла поклясться, что один из моих учеников, незаметно подтолкнув локтем другого, будто говорил: «Смотри-ка, она думает перехитрить нас, как бы не так!» «Хитрость» же всего-навсего заключалась, например, в том, чтобы хотя бы раз, вскользь упомянуть молодую особу, учившую их до меня. Детям не надоедало бесконечно слушать всякие пустяковые истории из моей жизни. Они едва ли не наизусть помнили рассказы о каждом мало-мальски достойном упоминания событии, когда-либо приключившемся со мной, знали обо всем, что случалось с моими братьями и сестрами, о нашей собаке и кошке, о чудачествах моего немного эксцентричного отца. Им было известно, какая у нас мебель и как расположены комнаты в нашем доме, даже то, о чем судачили старушки в нашем приходе. Да мало ли о чем можно было болтать во время прогулки, когда шагаешь машинально, не задумываясь, куда идешь. Дети с неповторимым искусством легкими прикосновениями перебирали струны моей фантазии и памяти, и именно в такие мгновения я с особой силой ощущала, что за мной наблюдают их внимательные глаза. Мы могли непринужденно разговаривать только обо
По мере того как тучи сгущались над нами, слушать лукавую детскую болтовню, да и делать многое другое, становилось для меня настоящей пыткой. Время шло, а гости больше не являлись, и такая передышка, казалось бы, должна была благотворно подействовать на мои нервы. После той ночи, когда я с верхней площадки лестницы увидела внизу явственный, хотя и мимолетный призрак женщины, мне больше никто не встречался ни в доме, ни за его стенами. Не раз, сворачивая за угол, я была готова столкнуться лицом к лицу с Квинтом и не раз ждала, что из зловещего мрака вот-вот возникнет мисс Джессел. Лето покатилось к концу, а там и вовсе миновало. В усадьбу Блай пришла осень и притушила краски. Серое небо и засохшие цветы, опустевшие дали и палая сухая листва, усеявшая землю, – все это напоминало театр, когда спектакль окончен и всюду валяются выброшенные за ненадобностью программки. Временами мне чудилось, что рядом со мной происходило нечто непостижимое, наступало то особое состояние – оно было достаточно продолжительным, – когда в воздухе, казалось, повисает зачарованная тишина. Я почти физически осязала эту окаменелую неподвижность природы. И вновь оживали воспоминания о точно таких же ощущениях, которые я испытывала в тот памятный июньский вечер, когда впервые увидела Квинта, и в другой, когда он явился мне за окном и я, выбежав из дома, напрасно искала его в саду. Все повторялось – те же приметы, предзнаменования, тот же час и место. Но ничего не происходило – пусто было кругом, и никто не посягал на мой покой. Если вообще возможно говорить о покое молодой женщины, загадочная восприимчивость которой нисколько не угасала, а, напротив, обретала все большую остроту. Рассказывая миссис Гроуз о страшной сцене, участницей которой я стала, гуляя с Флорой у озера, я призналась – и мои слова привели ее в полное замешательство, – что утрата такой способности была бы для меня несравненно большим несчастьем, нежели обладание ею. Я тогда высказала мысль, не дававшую мне покоя: положа руку на сердце, независимо от того, общались ли дети с призраками или нет – это еще не было с очевидностью доказано, – я предпочла бы, уж если мне выпало заслонить их собою, принять на себя все без остатка. Я готова была к самым страшным испытаниям. Помню, как заставила меня содрогнуться внезапная, точно молния, догадка: неужели то, что скрывалось от меня таинственной завесой, видят дети?! Да, довольно долго глаза мои оставались незрячими, и было бы святотатством не возблагодарить Бога за такое благодеяние. Если бы не одно осложнение. Я от всего сердца вознесла бы Ему хвалу, не будь я уверена, что у моих учеников есть страшная тайна.
