Поворот винта полностью

– И погибли! – Миссис Гроуз медленно поднялась, а я с нажимом проговорила: – Разумеется, если мы не вмешаемся!

Она постояла подле меня, обдумывая услышанное.

– Вмешаться должен их дядя. Он должен увезти детей отсюда.

– А кто же попросит его об этом?

Миссис Гроуз смотрела вдаль, но тут обратила на меня недоуменный взгляд.

– Вы, мисс.

– Прикажете написать ему, что в его доме завелась нечисть, а у его маленьких племянников помутился рассудок?

– А разве это не так, мисс?

– Если, конечно, я в своем уме, хотите вы сказать? Что ж, хорошие новости сообщит ему гувернантка, от которой прежде всего требовалось ни под каким предлогом не беспокоить хозяина.

Миссис Гроуз задумалась, глядя на детей.

– Да, беспокойства он не любит. Вот потому-то…

– Злодеи так долго водили его за нос? В том нет сомнения, но все равно ужасно, как он мог быть таким слепым. А поскольку я не злодейка, то мне, по крайней мере, не пристало обманывать его ожидания.

Миссис Гроуз села и взяла меня за руку.

– Хотя бы заставьте его приехать к вам.

– Ко мне? – Я вдруг испугалась, поняв, что может она натворить. – Заставить его?

– Он должен быть здесь, должен помочь.

Я вскочила, вероятно, с таким выражением на лице, что миссис Гроуз растерялась.

– По-вашему, я могу обратиться к нему с подобной просьбой?

Глядя на меня, она поняла, что это невозможно. Но своим женским чутьем поняла и то, что так испугало меня: страх перед его насмешкой, иронией, презрением к той, которая обещала справиться без его помощи, а потом пустилась на хитрости, чтобы заманить и очаровать своими неоцененными прелестями. Миссис Гроуз не догадывалась – и никто в целом мире не знал, – как гордилась я, что служу этому человеку и верна нашему договору. Однако до миссис Гроуз в полной мере дошел смысл моего предупреждения:

– Если вы настолько забудетесь, что обратитесь к нему от моего имени…

Она не на шутку оробела.

– Да, мисс?..

– Я немедленно распрощаюсь и с вами, и с ним.

Вскоре я присоединилась к детям, но вести с ними непринужденную беседу было выше моих сил – теперь при близком общении между нами словно вставала непроницаемая стена.

Так прошел месяц. Он внес в наши отношения новые сложности и новые оттенки, и с каждым днем меня все сильнее преследовало ощущение, что мои ученики наблюдают за мной с тайной иронией. И сегодня, точно так же как тогда, у меня нет причин считать это дьявольским обманом воображения: от детей явно не скрылись мои переживания, и странная настороженность отравила самый воздух, которым мы дышали. Я вовсе не хочу сказать, что они исподтишка потешались надо мной или позволяли себе в чем-то нарушить приличия, – нет, на такое мои подопечные не были способны. Я имею в виду другое; нечто запретное, о чем мы не смели обмолвиться, все больше довлело над нами, и, точно соблюдая некий молчаливый уговор, мы зорко следили, как бы не нарушить табу.

Бывали минуты, когда казалось, будто мы то и дело натыкаемся на какую-то невидимую преграду и отшатываемся в испуге, или же забредаем в тупик и торопливо поворачиваем вспять, или неосторожно приоткрываем некую таинственную дверь и тут же захлопываем ее с негромким стуком и опасливо переглядываемся – ибо, как водится, стук получался громче, чем хотелось. Однако все дороги ведут в Рим, и подчас даже во время наших уроков, каким бы ни был предмет занятий или тема разговора, мы сами не замечали, как неизбежно приближались к опасной черте, за которой начиналась запретная область. А к ней относилось все, что так или иначе касалось явления душ умерших вообще, а более конкретно, любого упоминания о том, живы ли в памяти детей их покойные друзья.