Однако продолжу. Когда миссис Гроуз по моей настоятельной просьбе пришла ко мне на террасу, день клонился к вечеру, и, хотя послеполуденное солнце щедро дарило свое тепло, уже чувствовалось дыхание приближавшейся осени. Мы сидели рядом на террасе и смотрели, как на некотором отдалении от нас, но так, чтобы мы при желании могли их окликнуть, прогуливались с самым невинным видом дети. Они степенно вышагивали на дальней границе лужайки, и Майлс, обнимая сестру за плечики, умудрялся на ходу читать ей книгу. Миссис Гроуз созерцала детей взглядом, выражавшим бесконечное умиление, и я почти физически ощутила, с каким усилием она заставляет себя посмотреть моими глазами на изнанку этой идиллической картинки. В том, с каким сочувствием она слушала мои страшные откровения, выражалось своего рода признание превосходства, которое давали мне не только положение в доме, но и собственные достоинства. Миссис Гроуз во всем подчинилась мне. Если бы я сварила колдовское зелье и предложила его бедняжке, та не раздумывая подставила бы большую чистую кастрюлю. Мне пришло это в голову, когда я рассказывала о событиях минувшей ночи. Мы как раз дошли до того момента, как я направилась в сад, чтобы привести Майлса домой. Увидев мальчика в столь поздний ночной час почти на том же самом месте, где он сейчас прогуливался, я решила не окликать его, чтобы, не дай бог, не разбудить никого в доме. У меня не было уверенности, хватит ли мне красноречия объяснить даже такой исполненной сочувствия слушательнице вроде миссис Гроуз, насколько поразило меня поистине восхитительное торжество, с каким встретил мальчик мои в конце концов произнесенные упреки, когда мы вернулись в дом. Заметив меня на освещенной луной террасе, Майлс сразу же направился ко мне. Я молча взяла его за руку, и мы вместе пошли по темным переходам, по лестнице, где его так жадно выслеживал Квинт, через холл, где ночами я с трепетом ловила каждый шорох, в его покинутую комнату.
По дороге мы не проронили ни слова, я только спрашивала себя – о, как мне хотелось это узнать! – какое правдоподобное и не слишком смехотворное оправдание лихорадочно искал в эти минуты его детский ум, теперь-то ему придется призвать на помощь всю свою изобретательность. Между тем сквозь явное смущение Майлса все заметнее проступало непонятное и радостное торжество. И все-таки, успокаивала я себя, умник попался. Пусть сколько угодно напускает на себя невинный вид, все равно это ему не поможет. Посмотрим, каким чудом он вывернется. Но понемногу меня стал гораздо более занимать другой вопрос: каким чудом я сама выпутаюсь? С моей стороны было бы верхом неосторожности высказать в эту минуту свои страшные подозрения. В спальне Майлса мне с первого взгляда стало ясно, что он даже не ложился, – для этого не требовалось зажигать свечу, в комнате было светло от лунного сияния, льющегося сквозь открытое окно. Помню, как я без сил опустилась на край кровати, – меня сразила мысль, что сейчас Майлс неминуемо поймет, что я, как говорят дети, «попалась». Он сможет как угодно морочить меня, если я повторю пресловутую ошибку тех воспитателей, которые пестуют в своих юных питомцах предрассудки и страхи. Я и вправду «попалась», меня загнали в угол, и приговор суров. Кто оправдал бы меня, кто не сказал бы, что я заслуживаю самой жестокой кары, если при первых же тактах увертюры нарушила гармонию грубой, диссонирующей нотой? Нет-нет, бессмысленно даже пытаться объяснить миссис Гроуз – впрочем, столь же бесполезно делать это сейчас, когда я пишу эти строки, – как во время нашего стремительного перехода по темному дому мальчик вызывал у меня почти что восхищение. Разумеется, я не сердилась и не укоряла его – ни разу, ни разу не обнимала я с такой нежностью его худенькие плечи, как в те минуты, когда учинила ему допрос. У меня не было выбора, я могла только напрямик спросить его.
– Ты должен рассказать все как есть – всю правду. Зачем ты это сделал? Что понадобилось тебе в саду?
Я и сейчас вижу, как в полумраке блеснули его глаза и зубы, когда он широко улыбнулся.
– А вы поймете, если я скажу зачем?
Сердце мое упало. Неужели сейчас он во всем сознается? От волнения голос мне изменил, и в ответ я лишь кивнула, изобразив на лице какую-то гримасу. А между тем Майлс с самым благонравным видом стоял передо мной, похожий, как никогда, на сказочного принца. Глядя на его веселое лицо, я немного успокоилась, и у меня мелькнула мысль: стоит ли так упорно добиваться, чтобы он все рассказал.
– Ну, – произнес он наконец, – для того, чтобы вы могли сказать.
– Что сказать?
– Для разнообразия сказать, что я
Никогда не забуду, как ласково и весело выпалил он эти слова и сразу же, порывисто наклонившись, поцеловал меня. В сущности, объяснение было исчерпывающим. Я обняла его и, прижав к сердцу, собрала все силы, чтобы не заплакать. Теперь бессмысленно было выпытывать у Майлса что-либо сверх сказанного им, и мне не оставалось ничего иного, как сделать вид, что я поверила ему. Оглядевшись, я спросила:
– Стало быть, ты даже не ложился?
