Утром солнечный свет просочился сквозь неплотно прикрытые занавески спальни. Буп медленно, осторожно поднялась с кровати. Она прошаркала к окну, толкнула одну панель влево, другую вправо. Затем отперла замочек и нажала на оконную раму. Почувствовав легкий ветерок, снова закрыла глаза и ухватилась за подоконник, чтобы не упасть. Открыв глаза, увидела одинокую лодку, скользящую по глади озера, такой же голубой, как и небо. На юге, далеко за маяком, в воздухе парили два воздушных змея.
Буп улыбнулась, радуясь, что по-прежнему может видеть так далеко вдоль пляжа и до самого горизонта.
Ханна пробежала по улице и скрылась из виду, когда поднялась на крыльцо. Спустя несколько секунд хлопнула входная дверь. Буп не могла понять, о чем ее внучка думала, бегая вот так и толкая будущего ребенка. Надев красные саржевые бриджи и светло-голубую блузку с вышивкой, которую ей нравилось носить в семидесятые, Буп спустилась вниз и встала на пороге своей кухни.
– Что здесь происходит?
Дорис развернулась, демонстрируя свою испачканную мукой когда-то синюю рубашку, на которой красовались крупинки лимонной цедры.
– Это риторический вопрос?
– Иди, посиди со мной, выпей кофе, – предложила Джорджия. – Я перебираю чернику.
Ханна включила ручной миксер.
– Мы готовим чернично-лимонный пирог твоей бабушки, – прокричала она сквозь шум миксера. – Мы тебя разбудили?
Буп взяла кружку и налила себе кофе.
– Нет, мне пришлось встать, чтобы отведать пирог.
Ханна откинула голову назад и рассмеялась.
Буп села за кухонный стол рядом с Джорджией.
– Когда вы успели запланировать эту небольшую вечеринку с выпечкой?
– Никакого плана, – ответила Дорис. – Я рано проснулась и услышала… – Она посмотрела на Ханну.
– Она услышала, как меня тошнит, – продолжила Ханна.
Понятно.
– А пятнадцать минут спустя она уже рыскала по кухонным шкафам в поисках чего-нибудь сладенького, – сказала Дорис. – И вот мы здесь.
– К тому времени и я проснулась, – сказала Джорджия.
Джорджия отрывала стебельки и перекладывала чернику из одной миски в другую.
– Почему ты не выглядишь счастливой? Что бы там еще ни случилось, у нас будет ребенок!
Собственная незапланированная и внебрачная беременность Буп была шанда[15]; ее бабушке с дедушкой было ужасно стыдно. Такое предпочитали скрывать. Ее необходимо было прятать. А для Ханны это был повод, чтобы собраться компанией и попить кофе.
– Ханна, иди сядь, – велела Джорджия.
Ханна выключила миксер, оставила венчики на краю чаши и села за стол.
– Как мне кажется, здесь нет верных или неверных ответов, – сказала Джорджия. – Выйдешь ты замуж сейчас, позже или никогда. Главное, чтобы это подходило для тебя.
– Разве для тебя это никогда не подходило? – спросила Ханна.
Если бы Джорджия ответила, это лето официально стало бы летом открытия секретов.
– Я всегда хотела быть врачом. Не женой, не матерью.
– Не думаю, что ты когда-либо позволяла себе желать такого, – сказала Дорис.
– Возможно. Но я хотела стать врачом ради своей сестры, которая погибла, когда ей было три дня от роду. Я ее никогда не видела. Она была бы самой старшей, получается, на двенадцать лет старше меня. Всю свою жизнь я просто хотела заботиться о здоровье малышей.
Буп взяла Джорджию за руку. Как бы Джорджия хотела, чтобы поблизости была могила Имоджен, которую можно было бы посетить, но ее родители переехали в Саут-Хейвен из Детройта. К тому времени, когда они переехали, Имоджен, возможно, была бы уже замужем и у нее были бы собственные дети.
Однажды зимой, в день рождения Имоджен, Буп с Джорджией собрали замерзшие веточки поваленной сосны, перевязали их розовой лентой и положили этот пучок на лед реки, где он оставался лежать до весенней оттепели.
– Я вышла замуж в двадцать два года, – сказала Дорис. – Мои родители думали, что я останусь старой девой. Я верю, что лучшее приходит к тем, кто умеет ждать.
– Ты старая, но не дева, – сказала Джорджия Дорис. Ханна усмехнулась.
– Тогда в этом не было ничего смешного, – произнесла Буп.
– Вы о чем-нибудь сожалеете? – спросила Ханна. – Хоть одна из вас?
– Нет, – ответила Дорис. – То есть я сожалею, что мои мужья умерли и что два моих брака распались. Так что, полагаю, таков мой ответ. Но я не считаю их сожалениями, больше печальными причинами для совершенно новых возможностей.
– Возможно, я сожалею о том, что проводила мало времени со своими племянницами и племянниками. Я столько лет заботилась о детях, а когда дело касалось моей семьи, я вмешивалась только в том случае, если кто-то болел, – сказала Джорджия.
– Ты всегда хорошо относилась к нам с Эммой, – сказала Ханна.
– Мои названные внучки. – Джорджия перегнулась через стол и обняла Ханну.
– А что насчет тебя, Буп? – спросила Ханна.
Буп находилась в нерешительности, но если она хотела наконец быть честной этим летом – с Ханной и с самой собой…
– Я сожалею, что у меня не было возможности поступить в колледж и чего-то добиться. Стать кем-то кроме жены и матери. Но я не жалею, что вышла замуж за твоего дедушку, если ты об этом спрашиваешь. Иначе не было бы ни твоего отца, ни тебя, ни Эммы.
