– Я поговорю с твоим отцом, Ханна. Но не сегодня.
Следующие пару дней Буп не звонила ни Стюарту, ни Джорджии, и Ханна любезно держалась в стороне. Буп подслушала разговор Ханны, когда та звонила в больницу, и узнала, что Джорджия жива и идёт на поправку.
Когда Ханна повезла Буп к Натали на еженедельный маникюр, они остановились перед разводным мостом на Дайкман-авеню, ожидая, когда тот откроется. Два парусных судна медленно проплывали к озеру. Буп уставилась вперед на поднятую часть дороги.
– Я должна тебе что-то сказать, – начала Ханна.
– Знаю, я обещала поговорить с твоим отцом, и я это сделаю. – Буп понимала, что просто тянула время. Раскрытие секретов, возможно, и было своего рода очищением, но в то же время ужасно выматывало.
– Здорово, но я не об этом хотела с тобой поговорить. Не в этот раз.
– Правда?
– Сегодня утром звонила Джорджия, – сказала Ханна. – Ее переводят в реабилитационное учреждение.
– Прошло всего несколько дней.
– Врачи говорят, она готова туда перебраться. И поскольку ты отказываешься ее навещать, твоего мнения никто особо не спрашивает.
– Я всегда могу высказать свое мнение. Куда они ее отправляют?
– В Лайтхаус. Слышала о таком?
Реабилитационный центр «Лайтхаус» представлял собой специализированное учреждение для людей пожилого возраста, последней остановкой перед домом престарелых. Он специализировался на тех пожилых людях, которые не могли полностью восстановиться после перенесенных травм.
– Я рада, что ее выписывают из больницы, – сказала Буп.
– Правда?
– Что значит «правда»? Я же не чудовище.
– Хочешь навестить ее?
– Нет.
– Я не понимаю. Она, кажется, понимает, а я нет.
– Она скрыла от меня кое-что очень важное.
– Чья бы корова мычала.
– Очень смешно, Ханна.
Разводной мост опустился, загорелся зеленый свет, и Ханна поехала вперед. Она включила поворотник и повернула направо на Бродвей-стрит, затем снова направо на Феникс-стрит, где было полно туристов. Никто из них никогда не слышал о Бетти или летнем курорте Штернов.
Буп была рада отвлечься на летнюю суету, она всегда так делала. Даже несмотря на то, что не увидела бы ни одного знакомого лица, кроме Натали. Когда она действительно этого хотела, каждый приезжий в Саут-Хейвене напоминал ей о приветливых объятиях бабушки и веселости верного Зейде. Они относились к каждому гостю, как к члену семьи, и к любому, кого встречали, как к предполагаемому другу. Возможно, это объясняло ту теплоту, которую Буп и теперь чувствовала к туристам, хотя не получала никакой выгоды ни от их присутствия, ни от кошельков.
Ханна припарковалась перед салоном.
– Ты должна простить Джорджию. Я думаю, что все хорошее, что было между вами, перевешивает боль.
– Не используй мои собственные слова против меня. – Буп открыла дверь. – Мне пора, не хочу опаздывать. – Она вылезла из машины и, опираясь на трость, отступила. Затем повернулась обратно. – Я злюсь на Джорджию не потому, что вышла замуж за твоего дедушку. А потому, что она не доверила мне сделать свой собственный выбор.
Ханна помахала машинам позади нее.
– Неважно, что она сделала или не сделала, я думаю, вы обе заслуживаете разговора по душам.
– Да как такое вообще возможно, когда Джорджия только что открыла такой секрет?
– Все возможно.
Бетти поспешила в свою спальню вместе с подругами. Бабушка сидела за швейной машинкой, постукивая ногой по полу, будто отсчитывала секунды.
– Везет тебе, твоя бабушка умеет шить, – сказала Дорис. – Моя и пуговицу пришить не смогла бы.
– Мне действительно повезло, – сказала Бетти. Она понимала, что подлизывается, но дополнительное расположение бабушки было бы не лишним. Особенно, когда Бетти собиралась попросить ее сделать талию платья чуть уже, а декольте чуть ниже. Раз Бетти чувствовала себя смелой в дополнение к везучести, она планировала упомянуть об Эйбе – о том, что у них все серьезно – хотя это и так уже случилось.
