- Воинственные прыгуны, - говорил он, - вторглись в наш прекрасный город и пытаются превратить его в свою племенную вотчину! Эти грязные дикари, еще совсем недавно ютившиеся в лачугах и не знавшие огня, теперь вламываются в наши дома, выбрасывают нас на улицу, отнимают у нас все ценное — даже подушки и одеяла. А в свободное от грабежей время, упившись нух-нуха, шатаются по улицам, горланят свои дикие песни, задирают наших парней и пристают к нашим девушкам! И все это — за наши налоги! Сколько можно с этим мириться?! Давайте скажем вместе: “Хватит кормить марранов!”
- Хватит кормить марранов!! - дружно подхватила толпа.
Бер Лант подождал, пока крики начнут стихать, затем поднял руку, призывая к тишине.
- Но будем говорить прямо, - продолжал он звучным, хорошо поставленным голосом. - На самом деле в бедах, обрушившихся на нашу страну, повинны вовсе не марраны. Эти грубые, невежественные люди — лишь послушные орудия в руках истинного зла! Всем вам известно, сограждане, какие у нас теперь воцарились порядки. Мы не можем свободно говорить то, что думаем: если я назову вам имя того, кто действительно во всем виноват, а вы со мной согласитесь — и меня, и вас тут же бросят в подземелье. Но нам нет нужды произносить его имя вслух: ведь все мы и так его знаем. Да, все мы прекрасно знаем, кто этот негодяй — это живое проклятие Волшебной страны, это ходячее бедствие, этот… да что там, сограждане — будем проще: этот окаянный сукин сын!
Толпа ответила смехом и одобрительными возгласами. Смех стал еще громче, когда, на случай, если среди слушателей найдутся тугодумы, Бер Лант сопроводил свои крамольные слова не менее крамольным жестом: двумя движениями рук изобразил на своем лице сросшиеся брови и внушительный нос.
- Доколе же мы будем все это терпеть? - вопросил он. - Не пора ли показать, кто настоящие хозяева славного Изумрудного города? Давайте скажем громко: “Мы здесь власть!” Громче! Я вас не слышу!! МЫ ЗДЕСЬ ВЛАСТЬ!!!
В этот-то волнующий момент появилась стража и наглядно продемонстрировала, кто здесь власть, разогнав толпу, а Ланта схватив и потащив в кутузку.
Теперь мятежник, обвиняемый в оскорблении величества, стоял перед деревянным Реллемом, следователем и судьей в одном лице, и нагло ухмылялся ему в лицо. Следствие зашло в тупик.
- В третий раз спрашиваю вас, обвиняемый, кого вы имели в виду под «живым проклятием», «ходячим бедствием» и «окаянным сукиным сыном»? - спрашивал Реллем.
- А я в третий раз отказываюсь отвечать, - дерзко ответствовал Лант. - Раз уж этот вопрос так волнует Изумрудную Корону — проведите расследование, опросите экспертов и сами установите, кто у нас в стране главное бедствие, всеобщее проклятие и… - тут он повернулся к королю и, одарив его сияющей улыбкой, добавил: - …и в особенности окаянный сукин сын!
Возможно, он надеялся, что, услышав такую дерзость, Урфин Джюс выйдет из себя и потеряет лицо. Но король слушал бунтовщика на удивление спокойно.
«Где-то я его видел, - думал он. - Нет, рожа незнакомая. Но эта сладкая улыбочка, медоточивый голос, ехидство… было ведь что-то очень похожее, и совсем недавно…»
Он вгляделся пристальнее — и на мгновение у него закружилась голова, и показалось, что черты лица Бера Ланта расплываются и теряют форму; расплывается и зеленый камзол бунтовщика, и сводчатая каменная стена за его спиной, и за ними проступает что-то совсем иное… но в этот миг слева от него кашлянул Билан, а справа выразительно заскрипел деревянными суставами Верес.
Подданные ждут решения своего повелителя. Что ж, будет им решение.
- Изумрудную Корону, - веско начал Джюс, - совершенно не волнует, кто из ее подданных кого сукиным сыном обозвал. Тоже мне, вопрос государственной важности! Тем более, что в нашей благословенной столице такого названия заслуживает каждый второй, а в некоторых кварталах и каждый первый… Вот мое решение: обвиняемого Бера Ланта признать… - тут он остановился, припоминая точную формулировку, услышанную на днях от Гуамоко… - …признать виновным в том, что своими речами он разжигал в добрых гражданах Изумрудного города ненависть и вражду к братскому марранскому народу! И приговорить к заточению в подземелье на срок, который Корона определит позже.
Бунтовщик, не ожидавший такого поворота событий, несколько секунд стоял молча с открытым ртом, а затем усугубил свою вину, совершив уже вполне недвусмысленное оскорбление величества. И, пока двое стражников тащили его вниз по лестнице, оскорбил величество еще раза два или три.
- Запомнили? - обратился Урфин к полицейским. - Разжигание ненависти и вражды между народами. Очень удобная штука. Вот так дальше и действуйте. - И повернулся к Билану: - А вы скажите смотрителю торговых рядов, пусть заглянет в лавку к Ланту-старшему, проверит, как он соблюдает Торговый Устав.
Торговым Уставом, принятым две недели назад, Урфин гордился: выполнить все его параграфы, пункты и подпункты было не в силах человеческих — а значит, все коммерсанты в Изумрудном городе разом оказались на крючке.
