Разгадать ее было невозможно – до тех пор, пока не настанет подходящий момент. Эта бессмыслица приводила Хелльвир в ярость, особенно сейчас, когда времени было в обрез. Она чувствовала, что приближается какое-то серьезное событие, что рубеж перейден, и знала, что совсем скоро ей понадобится третье сокровище. Вторая жемчужина лежала в ящике стола, но Хелльвир не могла на нее рассчитывать; Смерть, казалось, не знал, что жемчужин было две. Кто знает, примет ли он в качестве платы вторую, когда поймет, что его обманули, думала Хелльвир. Она не хотела рисковать.
Вернувшись в обитель, Хелльвир спустилась в библиотеку и собрала все книги, посвященные Рочидейну, какие смогла найти, – книги по истории, географии. Она пыталась выяснить, где в этом городе может быть спрятано сокровище. Хваталась за любой намек, самый туманный, но всякий раз заходила в тупик. Разгадка упорно ускользала от нее.
Близилось утро, и Хелльвир вдруг заметила, что дрожит, но эта дрожь была вызвана не холодом, царившим в библиотеке. Закрыв глаза, она снова видела страшную картину: Салливейн мертвыми глазами смотрит в потолок, ее волосы слиплись от крови. Когда Хелльвир отвлекалась от чтения, это воспоминание всплывало на поверхность, влекло ее, как рыбак тащит рыбу, попавшуюся на крючок.
Такой боли она никогда не испытывала и не думала, что способна испытывать. Хелльвир поняла истину в тот момент, когда Смерть спросил ее о том, что она сделает, если королева откажется от своих угроз, – продолжит ли воскрешать Салливейн. Ответ был удивительно простым: да. Да, она будет воскрешать Салливейн, пока сможет.
И Хелльвир снова погрузилась в чтение, зарылась в пыльные тома и карты, но не только затем, чтобы узнать что-то полезное; она искала среди книг убежище от навязчивых тревожных мыслей. Кто-то словно нашептывал ей, как легко достать аконит, как легко перерезать человеку горло. И этот шепот рассказывал ей о том, что могло бы произойти, если бы она прислушалась к своим инстинктам в тот вечер у камина, шагнула бы к Салливейн и поцеловала ее.
И все-таки на следующий день, когда Хелльвир следовало явиться во дворец и принести принцессе лекарство от бессонницы, она отправила туда Эльзевира с посылкой. Она чувствовала себя трусихой – боялась, что проницательная Салливейн разгадает ее секреты, и еще боялась… того, что испытала, вернувшись вместе с ней из загробного мира. Хелльвир почувствовала то, что чувствовала Салливейн перед смертью, – ее боль и гнев. Она не знала, как это случилось и как избежать повторения. Ей пришло в голову, что, если это произойдет снова, то, возможно, и Салливейн разделит чувства Хелльвир, ее эмоции. Возможно, это действует и в обратную сторону. А что, если принцесса догадается о том, что Хелльвир скрывает правду о Редейонах? И что, если Салливейн узнает другую правду, ту, которую Хелльвир сама лишь недавно узнала о себе? Она боялась думать об этой возможности, не могла довести эту мысль до конца, потому что едва понимала, какие чувства испытывает, почему сердце бьется так часто, почему кровь бросается ей в лицо.
Хелльвир испугалась сама себя и подумала: есть ли граница, которую она не решится перейти, чтобы вернуть принцессу? В какой момент она должна отказаться платить за чужую жизнь своей душой? Может быть, ей следует затоптать это чувство, как тлеющий уголек? Она напомнила себе о том, что Салливейн не волнует цена своего возвращения, ей безразлично, чем Хелльвир приходится расплачиваться со Смертью; вспомнила, как легко слетали с ее губ угрозы. Да, эти слова были подсказаны королевой, и все же… Но, несмотря ни на что, чувство Хелльвир казалось ей сокровищем вроде тех, которые она нашла для Смерти; оно было драгоценно, его нужно было беречь. Хелльвир не могла заставить себя подавить его, хотя возникло зловещее предчувствие: придет день, и она пожалеет о том, что поддалась ему.
Когда Эльзевир вернулся, неся в клюве записку, аккуратно запечатанную изображением галеона, Хелльвир взяла ее и несколько мгновений смотрела на свое имя, написанное каллиграфическим почерком.
Потом сломала печать и пробежала глазами письмо.
«Вот уже во второй раз ты спасла мне жизнь, – писала Салливейн. – Я хотела сказать тебе об этом лично, но в письме, порученном ворону, есть что-то романтическое. У меня есть для тебя подарок, знак благодарности. Он ждет тебя в конюшнях у городской стены – это бывшая скаковая лошадь, то есть конь, его зовут Бархан. Четыре ноги и все такое. У меня нет времени кататься на нем, так что теперь он твой. Если хочешь, можешь съездить на нем в свою деревню, я не скажу бабушке. Но ненадолго, имей в виду; ты по-прежнему нужна мне здесь, чтобы оберегать меня от преждевременной кончины».
В письме был и постскриптум, запоздалая мысль, нацарапанная второпях.
«Все-таки приходи через неделю, – добавила принцесса. – Мне не хватает наших разговоров».
