Морская 26 горела всеми окнами, несмотря на поздний час. В допросных нашлось место для каждого из подозреваемых, включённых в список, составленный Михаилом Фридриховичем. Лишь двое ещё оставались не обнаруженными. Михеев и Беляев. Остальных допрашивал лично фон Коттен, в присутствии Титова, и к вящему удивлению всех, самого министра.
Михаилу Фридриховичу претила сама мысль о том, что похищение дочери Столыпина устроили его же собственные подчинённые. Но полагаясь на подполковника, который прежде никогда не подводил своего начальника, фон Коттен буквально рвал и метал. В лучшем случае его ожидает отставка… А в худшем… Про худший не хотелось и думать…
Сейчас дошёл черёд до Остапчука, который в отличие от Пиранга, державшегося, словно ничего не произошло, изрядно занервничал. Остапчук, единственный из подчинённых Ричарда Юльевича, понимал, что его непосредственный начальник принимал живейшее участие в подготовке покушения на министра. Николай Алексеевич хорошо уяснил, что присутствие Столыпина на допросах — явно не предвещает ничего хорошего. Министр прознал о письме, которое прикарманил Пиранг, и теперь отвертеться не выйдет.
Фантазией ротмистра Господь не обделил. По совокупности прегрешений, Остапчук ясно вообразил строгий военно-полевой суд и качающуюся петлю. Он тщетно пытался успокоить себя, убеждая в том, что всё же найдётся шанс избежать позорной смерти. Николай выглядел до того растерянным, что фон Коттен рявкнул ему на ухо:
— Застращали тебя, да? А ведь служил! Да ещё как! Что ж ты, собака, у немчуры на поводу волочишься! Не понимаешь, дурак, что дело государственной важности! Вздернут за милую душу! Сознайся, Коля! — добавил он уже скорбным, почти отеческим тоном. — Ведь Ричард тебя покрывать не станет. Чего ты артачишься? Славный же офицер был! И как тебя угораздило…
Остапчук дрогнул. Крик или там угрозы, он бы ещё выдержал, но вот такую скорбь по своему поступку, Николай проигнорировать не сумел. Он тихо произнёс:
— Виноват, ваше превосходительство. Правда ведь, служил честь-по-чести, подлостей не творил. Окрутили меня, простофилю. Должности пообещали, а я и уши развесил… Душу свою продал… — и он уставился в пол.
— Горе… — фон Коттен вздохнул, словно грустя едва не больше Остапчука. — Значится так, Николай, — генерал-майор нахмурился, — ты натворил, тебе и расплачиваться, — при этих словах Остапчук жалобно посмотрел на начальника, — но коль уж совесть у тебя имеется, то и я тебе навстречу пойду. Весь расклад сейчас, истинно, как на духу! А я уж постараюсь огородить тебя, скудоумного, от виселицы.
При упоминании казни, Остапчук едва не всхлипнул, но сдержался. Он с благодарностью посмотрел на Михаила Фридриховича:
— Всё скажу! С чего начинать-то нужно?
Фон Коттен бросил вопросительный взгляд на Столыпина, и тот проговорил:
— Художества твои меня мало интересуют. Где человек, которого вы похитили с набережной?
— На Смоляной, тридцать четвёртый дом. Михеев сторожит, ваше превосходительство.
— Нашлась пропажа стало быть! — фон Коттен довольно хмыкнул. — А Беляев-то где?
— На Прилукской. Где явочная наша.
— Успеется, с перевёртышами этими… — Пётр Аркадьевич сурово сдвинул брови. — Что за документы вы перехватили⁈
— Признание… — Остапчук весь сжался.
— Какое ещё признание?
— Кулябко… –произнёс ротмистр неохотно, — в подготовке покушения…
— На кого?
— На вас, ваше превосходительство.
Столыпин с интересом уставился на офицера:
— Документы где?
— У Пиранга.
— Наряд на Смоляную, — проговорил фон Коттен негромко, обращаясь к Титову. — И ты езжай, коли дела такие.
Подполковник кивнул головой, но тут раздался голос Петра Аркадьевича:
— Я тоже поеду, — Столыпин веско поглядел на фон Коттена, — больно любопытно, кто это такой. А то как бы снова не прошляпили! — и он нахмурился.
— Пиранг Климу наказал убить задержанного, если за ним придут! — словно опомнившись, заговорил Остапчук. — Ей-богу, так и сказал!
— Едем! — фон Коттен поправил кобуру с револьвером. — Овчинникова ко мне! — произнёс он, обращаясь к Титову. — Николая в камеру! Из первого конного десяток сопровождения! И поживее!
Титов уже был в коридоре. Захлопали двери, и Морская оживилась ещё больше. Такой суеты в охранном не случалось уже давно.
Тридцать четвёртый дом встретил распахнутыми воротами, возле которых слонялся сонный городовой. Заслышав топот лошадей и скрип экипажа, он недоуменно уставился на прибывших. При виде начальника охранного отделения, городовой вытянулся в струну, но опознав самого министра, он, казалось, совершил невозможное, придав себе ещё более подтянутый вид:
— Здравия желаю, ваше превосходительство!
— Здравствуй! — Пётр Аркадьевич с тревогой поглядел на дом. — Что здесь произошло?
— Убийство, ваше превосходительство!
Титов рванулся во двор, где над лежащим телом склонились трое мужчин. Один из них носил мундир околоточного надзирателя, а двое остальных были одеты в штатское, очевидно сыскные. Подполковник только бросил взгляд на труп, освещённый светом керосиновой лампы, как с облегчением вздохнул. Его тонкие губы тронула улыбка.
