— Да что ты, Лешка, — она решила не ударить перед инструктором в грязь лицом. — У Маринки здесь дядя живет, у него своя дача, мы часто здесь бываем. Рассказывай о ребятах. Кого видел?
И вдруг щеголеватый острослов Лешка, которого все на потоке звали «рупор системы Дударева», помрачнел.
Он многое знал про ребят. Он знал, что Валерку Бурзи едва не схватило гестапо где-то в Одессе и теперь он ушел в подполье. Он знал, что веселых, мужественных редакторов студенческой многотиражки Колю Исакова и Сашу Белоусова уже не поднять с земли, по которой они шли в атаку. Он назвал, кто погиб под Невской Дубровкой, а кто на ораниенбаумском «пятачке». Он вспомнил, что Володю Стогова, с которым Сильва, кажется, училась еще в школе, тяжело ранило под Урицком.
— Ясно, — глухо сказала она. — А помнишь, я дружила еще с одним Володей…
— Еще бы не помнить, — сказал Дударев. — Высокий, черный, добрые глаза и альпинистские грамоты. Весь поток обрадовался: «Наконец-то Сильва втрескалась!».
— Не может быть, — растерянно сказала она. — Я не… Но это сейчас не важно. Ты случайно не знаешь, где он?
— Не знаю, — он стал припоминать. — Кто-то говорил, что Володьку-альпиниста тяжело ранили… По ту сторону… Да, а вот Костяшку нашего разорвало начисто. И где? На самом Невском! Помнишь, как парень рвался на финскую… Не взяли. А сейчас дорвался, служил на батарее, но погиб на улице. Шальной снаряд.
Леша взглянул на часы, извинился, что должен бежать, пригласил девушек навестить его «на берегу залива Ф.», показал рукой, где это, и оставил их вдвоем. Они возвращались молча. Сильва упорно смотрела под ноги, шепотом отсчитывала шаги.
Когда они входили в бор у «Голубой дачи», Сильва сказала:
— Я буду очень хорошо заниматься по вашему предмету. Вы увидите, Марина Васильевна.
— Буду рада, Лена.
— Поче… Ясно, товарищ инструктор.
Марина вдруг сказала:
— Отыщется ваш альпинист. Я видела, как настоящие люди даже из гестапо выбирались. Так вот — насчет вашей легенды…
Пронзительно зазвонил телефон. Воскова вызвали в Смольный.
— Продолжайте обсуждать, — сказал наркомпрод товарищам, — через час вернусь, и мы наметим докладчиков.
Но ему пришлось вернуться уже в другой должности.
В кабинете находились председатель губисполкома, командующий Западным фронтом и еще один человек, в котором Семен узнал видного большевика — члена Реввоенсовета фронта. Беседу начал командующий.
— Обстановка ясна, товарищ Восков?
— На продовольственном фронте? — спросил осторожно, прекрасно понимая, что речь идет о другом фронте, что войска австро-венгерских оккупантов откатываются из Украины, Белоруссии и наступает черед Прибалтики.
Политика всегда оставалась его стихией, и вызвавшие его люди это знали. Но он не хотел предупреждать события.
Тогда член Реввоенсовета сказал напрямик:
— Восков, в Реввоенсовет Седьмой армии войдете?
— Если отпустит партия, — сказал он, подумав. — Я уже вжился в свое дело. У меня съезд охотников на носу.
— А если смотреть дальше собственного носа? — сказал один из собеседников. — Армию нужно цементировать. Насчет вас, не скрою, были некоторые колебания. Троцкий считает вас чересчур гуманным для работы с военными. Но нам не хватает людей.
Восков не обиделся, он только улыбнулся.
— Ну, вот видите. Я еще и гуманный к тому же. — Его что-то раззадорило. — Мне в компроде тоже не хватает людей. И именно гуманных. Так что передавайте нам тех, кто не подойдет только по этим причинам товарищу наркому.
Член Реввоенсовета миролюбиво сказал:
— У вас, мы знаем, трое малышей. Возьмите завтрашний день на устройство личных дел. Послезавтра, шестнадцатого ноября, вас будут ждать в штабе Седьмой. Приказ уже подписан.
Он вернулся к товарищам задумчивый, непохоже на себя рассеянный. Когда расходились, сказал о новом назначении. Люди были встревожены, не скрывали огорчения.
— Приказ есть приказ, — вздохнул он. — В сущности, пока республику раздирают хищники, и компрод и Реввоенсовет работают на оборону. Так что мы остаемся в одном ведомстве.
Друзья уезжали на Украину, предлагали взять с собой его детей, нянька приюта обещала там за ними присмотреть и родню его разыскать. Он подумал: жизнь начинается походная, к детям и вовсе будет некогда приезжать. Может, отъедятся там, на украинском шпике. Дал согласие. Потом страшно себя обругал. А в ушах звенели слова старшего, Дани: «Папа, прогонишь белых — сразу к нам, нам только с тобой хорошо». И среднего, Вити: «Я хлебушка хочу и звездочку красную хочу». И младшей, Женечки: «Поиграй со мной в куклы и в обед… Кукла — вот, а обед понарошку».
