— Это доставили бежавшие из Пскова люди. Местные помещики обратились еще пятнадцатого мая к германскому принцу Леопольду Баварскому. Разрешите зачитать… «Зная искреннюю и чистосердечную любовь вашего королевского высочества ко всему человечеству и прогрессу…» Знакомая муть… А вот: «Мы просим занятия всей территории Псковского, Островского, Опочецкого и Порховского уездов губернии…» Наконец дорвались: «Мы просим восстановления пользования и распоряжения земельной собственностью…» — И заключил: — В нашей армии много крестьян. Чуете, какая взрывная сила у этого документа, если его размножить и зачитать бойцам?
— Чуем, — улыбнулся Фабрициус. — Тоже принимается!
Восков снова объезжал полки, батальоны, роты. Ночью вернулся в Петроград, забежал в поарм[21], попросил сводку с фронтов за 24 ноября, бегло проглядел. И вдруг предательские капельки пота выступили на лбу, руки непроизвольно сжались в кулак.
— Что с вами? — спросила Сальма и заглянула через его плечо в сводку. — Ну, на Пскове это не отразится. Да и второстепенные это пункты для Украины.
— Я отослал туда своих детей, — сказал Восков. — Они не щадят и детей. А восковских детей тем более не пощадят.
— Видели, что дети в машинах — а все равно спикировали и на бреющем из пулеметов… Горло бы им перегрызла, фашистам проклятым!.. Сильвия Семеновна, пусть меня ускоренно готовят!
— Замените батареи, — сдержанно предложила Сильва.
Она обучала новенькую устранять неисправности в рации. Лена как будто углубилась в книгу и только страницы почему-то переворачивала с треском.
У каждого слушателя была своя комната, но начальник школы, которую из-за ближнего леска они прозвали «лесной», зная, что Вишнякова и Воскова издавна дружат, разрешил им поселиться вместе. В этом ленинградском пригороде, где сейчас высятся многоэтажные массивы новостроек, а в войну еще тянулись заболоченные места, пустыри, свалка, и встретились подруги.
— Ленка!
— Сивка!
Расцеловались прямо на морозце, осыпанные легким пушистым снежком.
— Мы опять вместе, Лена. Вместе в хорошем и трудном!
— Меньше слов, Сивка. Что ты успела?
— Спроси у моего начальства. А ты, Леночка?
— Как догадываешься, попасть сюда — тоже было искусством.
— Еще бы! Представляю лицо Скалодуба.
Начали смешным, а кончили печальным. Дистрофия не обошла отца Лены, сестренки, тяжело больна мать. Нет вестей от Романа.
— Что с Володей, Сивка?
— Лучше не спрашивай. Война есть война.
«То, что теряешь друзей и знакомых в старое доброе мирное время, — записала Сильва, — а встречаешь в суровую пору, придает такую сердечность и нежность встрече…»
А сегодня еще одно тяжелое известие. Собственно, слушатели об этом узнали из партизанской листовки — время от времени их знакомили с этим видом «лесной литературы». Школьницу из Петергофа Любу Колмакову, с которой учился кто-то из разведчиков, девчушку, здорово поработавшую в тылу у немцев и организовавшую побег из концлагеря ста пятидесяти советских военнопленных, гитлеровцы схватили на задании у деревни Понизовка под Псковом, заперли в избе и заживо сожгли. За гибель своей любимицы Любы разведывательный отряд сурово отомстил захватчикам: летели под откос фашистские эшелоны, рвались мины в гитлеровских штабах, исчезали, как в проруби, эсэсовские каратели. Но Любы-то, Любы уже не было.
— Что, Воскова, раскисаем? — спросила Марина.
— Мы знали, на что идем, товарищ инструктор.
Медленно они лавировали с Сильвой между высокими, в два человеческих роста, сугробами, разговаривая то в замедленном, то в быстром темпе, и постороннему бы показалось, что они заняты какой-то шутливой детской игрой, похожей на «фанты», в которой «да» и «нет» не говорится, «черное и белое не покупается» и в которой нельзя «ни смеяться, ни улыбаться».
— Имя? Как сюда попала? Откуда?
— Елена Кависте. Из Нарвы. Пробиралась к тетке.
— А в Нарве что делала?
— Техникум кончала.
— Эстонка, русская?
— Отец эстонец. Убит коммунистами. В сороковом. Об этом даже в газетах писали. Мать из русских.
— Почему плохо говоришь по-эстонски?
— В семье говорили чаще по-русски или по-немецки.
— Почему по-немецки?
— Дед, отец матери, был из прибалтийских немцев. Жил в Вильянди. Как раз напротив руин замка. Палисадник у него голубенький.
— Чем дед занимался? Имя?
— Галантерейный магазин держал. Отто Рейнбах. Его все знали. Только в начале войны он умер.
Тяжело вздохнула.
— Ну как, пронесло?
— С газетами вы хорошо ввернули, — подытожила Марина, — пусть проверят — о Кависте писали. И с палисадником — недурно: гестаповцы и полицаи клюют на живописные детали. А то, что дед умер, похоже на страховку. Понадобится — сами поищут. Бойтесь переборщить.
Морозный воздух точно начал трескаться, долетел отдаленный гул.
— Опять обстрел, — сказала Сильва. — Почему-то ужасно тревожусь эти дни за мать.
