Прах полностью

– Метатрон умер, – сказал Самаэль. – И Сусабо, Ангел тяги, тоже. Мы отправимся в Двигатель и научим его обитателей лечить эти раны.

Риан пришлось ухватиться за предплечье Персеваль, чтобы не упасть.

– Это невозможно, – быстро и твердо сказала она, словно Голова – дворецкому. – Мы должны идти в Дом Власти. Там болезнь…

– Разве ты не хотела предотвратить войну?

– Откуда ты об этом знаешь?

Он коснулся мочки уха; ее вопрос явно его позабавил.

– Я же по-прежнему демиург. В любом случае лучший способ остановить войну – это доставить Персеваль в Двигатель.

– Но ведь кто-то в Двигателе предал ее, – сказала Риан.

Тристен положил руку на стол.

– У меня, как и у сэра Персеваль, есть дела во Власти, – напомнил он.

Бенедик кивнул.

– Брат, если ты вернешься во Власть, пока Командором остается Ариан, то такими делами лучше заниматься, когда за твоей спиной – армия.

Молчание. Риан сжала запястье Персеваль и не отпускала до тех пор, пока Персеваль не обхватила пальцы Риан, своими, более длинными. Тристен постучал по столу каждым ногтем по очереди, и Риан опустила взгляд. Как это предсказуемо. Мужчины объединились против них.

Затем, в наступившей тишине, снова появился слуга. Как всегда молчаливый, он поставил перед Риан тарелку с заменителем яйца и поджаренным хлебом и снова ускользнул.

Риан отпустила руку Персеваль и взяла вилку. Об усталости и раздражении нужно забыть: ей нужна пища. Она надеялась, что на кухне найдется добавка.

– Ну хорошо, – сказала Персеваль, снова спасая Риан. – Значит, пойдем в мой дом в Двигателе.

Как быстро текут года, как быстро ход времени теряет смысл. У каждого из нас есть цель; мы рождены, чтобы исполнить ее, мы созданы для этого, или нас притягивает к ней какое-то врожденное бесконечное желание, объяснить которое мы не в силах. Горстка несчастных должна самостоятельно найти ее – или создать, но число этих неудачников в наше время становится все меньше, ведь по милости наших предков мы созданы, чтобы занять свое место в системе мира.

У каждого из нас свое предназначение. Мы наперегонки мчимся к нашим целям, сражаемся за них, достигаем их.

Или терпим поражение.

Послушай, Персеваль. Ты слышишь, как перед тобой, перед звездами разворачивается твоя долгая, бессмертная жизнь?

Милая, у меня столько знаний, которые я должен передать тебе.

Молодежь не верит в финалы. Она не верит в смерть. Она не верит во время. От любого события ее отделяет вечность, и двадцать лет – это много.

В таких обстоятельствах апокалипсис может показаться притягательным. Смерть – это фетиш, легкий вкус жизни на грани.

Ее не существует.

И поэтому дни тянутся долго, и, хотя время удерживает нас, юных и умирающих, мы не чувствуем, как цепи тянут нас к концу.

Но старики, Персеваль… Старики простили время. Сколько бы времени у тебя ни было, его слишком мало. Даже если ты живешь тысячу лет – это почти удалось мне и точно удастся тебе – это неважно. Если ты не сдашься и не отложишь свои инструменты, если ты не станешь сидеть сложа руки, то, возлюбленная, в момент смерти ты все равно будешь чем-то занята.

Мир – это дыба, и все мы привязаны к ней.

И это прекрасно, это справедливо.

Ведь все спешат только тогда, когда времени совсем не осталось.

Прах ощутил чье-то присутствие где-то на периферии, и из завихрения воздуха послышался голос:

– Обдумываешь судьбы миров, мой дорогой брат?

– Азрафил, – ответил Прах. – Приветствую тебя, Ангел клинков. Я ждал брата Самаэля.