Гармоничное сосуществование с природой – отличительный момент русской жизни, тут многие цивилизованные народы на нас совсем не похожи. Попробуйте, например, найти в западноевропейском эпосе описание природных явлений или красочную деталь окружающего героев пейзажа – они отсутствуют. Напротив, вся русская культура пронизана природными образами. Наука требует не любования природой, не воспевания её красот, а строгого, последовательного описания её отдельных явлений. Русскому человеку, чтобы заговорить учёным языком, нужно затратить больше усилий, чем тому же немцу. Не случайно первые русские учёные ехали жить и учиться за границу: им нужно было изменить свой стиль мышления, зажить на европейский манер. Ломоносов – самый великий из них, но он также легче других встроился в европейскую культуру, женился на немке и прожил с ней всю жизнь.
Было бы неправильно говорить, что русский ум оппозиционен науке. Совсем нет, но он очень остро и болезненно ощущает разрыв между научным знанием и жизнью, теорией и реальным фактом. Широкая русская натура не терпит «золотой середины» и потому, как правило, впадает в крайности: либо обожествляет математику, становясь чисто умозрительной, либо старается заглянуть в самый «корень» мироустроения и превращается в экспериментатора с «золотыми» руками. Уделом русского теоретика после получения заслуженных степеней становится… философия.
Русский учёный ориентирован на запредельные задачи. Велика страна Россия, и так же масштабен должен быть труд исследователя. Геометрия Лобачевского, логика Васильева, ракета Циолковского – вот достойные ориентиры. Если уж придумать что-то, так необыкновенное и небывалое. Проблемы средней сложности русского исследователя не вдохновляют. По этой причине многие наши соотечественники остаются без научных степеней и званий. Точно так же очень часто учёный перестаёт заниматься проблемой, потому что ему и так всё ясно. Это наши родные обломовы. В противоположность им немцы-штольцы испытывают наслаждение от расстановки окончательных акцентов, доведения работы до логического конца.
Западное мышление более наукообразно, оно в большей степени оторвано от Природы. И наоборот, русский ум стремится наполнить любое научное понятие живым содержанием. Русские хотят «оживить» естествознание, вдохнуть в него реальный смысл. Это желание целостного восприятия мира. Русский исследователь искренне удивляется, что данные эксперимента совпали с теорией, а западный ученый, что не совпали.
Русские стремятся «оживить» науку, оторвать её от застывших схем и наполнить реальным содержанием. Русские мыслят не в рамках отдельных дисциплин (физики, химии, биологии), а в поле единого Естествознания. Это стремление к целостности восприятия мира. Но можно сказать, что это и есть русская наука в чистом виде. Это книга В. В. Докучаева о русском чернозёме, учение В. И. Вернадского о биосфере, работы К. Э. Циолковского, выдающиеся открытия А. Л. Чижевского, теория этногенеза Л. Н. Гумилёва. Русская мысль призывает оторваться от «приземлённых» теорий (фрейдизма, дарвинизма и т. д.), и, может быть, в этом её историческая миссия.
Георгий Дмитриевич Гачев был одним из тех редких философов, кто обратил внимание на существование национальных образов пространства и времени. Французы признают полноту материи, ее протяженность и способность, подобно жидкости, растекаться. Немцам же, в противовес им, очень импонирует образ пустого пространства. «Выкинув» эфир при интерпретации специальной теории относительности, Эйнштейн поступил в немецком духе. Французу Пуанкаре сделать это психологически было в тысячу раз сложнее. Точно так же и русские. Особенность нашего восприятия пространства ориентирована на бытие Света, который есть в нём обитатель. Гачев вводит даже новое понятие – «светер» (свет + ветер). Подобно французам, русские не терпят пустоты пространства. Для эфира-светера движение вперёд и растекание в стороны сопряжены. В нас заложено сказочное «пойти туда – не знаю куда». У русских про-странство – страна, сторона; таких смысловых значений этого слова нет в других языках! И в принцип неопределённости, лежащий в основе квантовой механики, нам легче «въезжать», чем тем же немцам или французам.
