Итак, первые два (выделенные нами) положения позиции Достоевского обнаруживают весьма крепкие основания, и мы не побоимся признать их доказанными. Третий тезис отличается от них тем, что не является утверждением, а представлен в виде вероятного прогноза. Писатель предположил, что русский народ сумеет сплотить вокруг себя другие народы в целях братского единения и «согласия всех племен по Христову евангельскому закону». Сама по себе эта мысль естественно вытекала из первых двух положений. Оригинальным моментом в ней является лишь упоминание евангельского закона, который станет духовной основой союза народов. За эту обмолвку Достоевского особо сурово критиковали оппоненты, поучая, как школьника, азбучными истинами вроде невозможности построения рая на земле. Константин Николаевич Леонтьев выпустил даже отдельную статью «О всемирной любви», в которой со строго христианских позиций раскритиковал мечту о возможном единении русских с европейским миром, чтобы, по его словам, «утонуть и расплыться бесследно в безличном океане космополитизма».
В этом месте хочется сказать нечто важное, что обычно опускается при обсуждении пушкинской речи. Достоевский в ней апеллирует к христианскому учению один-единственный раз, говоря про «Христов евангельский закон». Тему эту он далее никак не развивает, и потому ясно, что это выражение можно было бы заменить другим, не имеющим непосредственного отношения к христианству. Например, общечеловеческие ценности. Достоевский говорит в своей речи о русском духе, русском характере, русской душе, русском образе, духе народа, русской самостоятельности, русской силе, силе духа русской народности, сердце русском. Вся эта терминология пришла из языческого слоя нашей культуры, из сказок и былин, для канонического христианского мыслителя она и непривычна, и непонятна. Не случайно Леонтьев говорит о «полухристианском» стремлении Достоевского объяснить гений Пушкина. Но Достоевский дает объяснение с точки зрения русского мира. Всемирная отзывчивость – свойство русского духа, для ее осознания и понимания следует выйти за рамки христианской схоластики. Это остро ощущал Леонтьев и, видимо, чувствуя неудовлетворенность своими опровержениями, через пять лет снабдил свою статью достаточно объемистым примечанием. Интересно начало его заключительного абзаца, где он пишет: «Что-нибудь одно из двух – или я прав в том, что эта речь промах для такого защитника и чтителя Церкви, каким желал быть Ф. М. Достоевский, или я сам непроницателен в этом случае до невероятной глупости». Задела, задела пушкинская речь нашего выдающегося соотечественника! Он так и не согласился с заложенными в ней мыслями, но все-таки признал их новизну и бесспорную значимость. Оттого и не давали они ему покоя.
Пушкинская речь – гражданский подвиг Достоевского. Подводя итоги полемике, вызванной ею, он писал в «Дневнике писателя» в январе 1881 года: «Я про будущее великое значение в Европе народа русского (в которого верую) сказал было одно словцо прошлого года на пушкинских празднествах в Москве, – и меня все потом забросали грязью и бранью, даже и из тех, которые обнимали меня только за слова мои, – точно я какое мерзкое, подлейшее дело сделал, сказав тогда мое слово. Но может быть, не забудется это слово мое». Не забылось, добавим мы, и еще не раз прозвучит!
Природоведение – понятие более широкое, чем естествознание. Ведение – это не только знание, но и нечто большее: особые ощущения и предвосхищения, основанные на житейском опыте и врожденном (бессознательном, иррациональном, интуитивном) мировидении. Природоведение содержит естествознание в качестве составной части. Народные приметы о погоде и астрологическая статистика тоже относятся к природоведению, но это не естествознание. Можно сказать, что естествознание – это природоведение в «узком» (научном) смысле.
Естествознание – универсальное знание о Природе, оно вненационально. Этого нельзя сказать о природоведении. Помимо научной составляющей (естествознания) оно содержит также культурологическую компоненту, которая уже имеет этническую окраску. Дух и традиции народа накладывают свой отпечаток на восприятие Природы. Поэтому природоведение национально, или, точнее, оно не исключает наличия национальных особенностей природо-
Для русских Природа – святыня. Мало кто из нас об этом задумывается, но это едва ли не важнейшая черта русского менталитета. Она оформилась в дохристианские времена. В языческую эпоху русские почитали священный закон «роты». Слово «природа» – русское по происхождению и означает бытие «при Роде», то есть созданная и охраняемая им данность, явь.
