В каждом русском человеке продолжает жить языческое мироощущение, связанное с особым культом Рода и При-Роды – «супруги» (!) Рода. Почему, к примеру, русские люди так трепетно относятся к стихам Сергея Есенина? В чем заключена их магия? Тут присутствует загадка, которая и служит своеобразным «ключиком» для вхождения в мир русской идеи. Поэзия Есенина воскрешает «формулы» закона «роты», это живая «вода», возвращающая родовую память, способность думать и мыслить по-русски. Очеловеченная Природа, мир живых сущностей, окружающий человека, – это и есть русский взгляд на мир. Редкая наша народная песня не обращается к природным образам. Некоторые из них попросту являются задушевным разговором с животным, деревом, рекой. Та же традиция наблюдается и в текстах современных эстрадных песен («Там, где клен стоит над речной волной», «Кто тебя выдумал, звездная страна?», «Я мечтала о морях и кораллах» и т. д.). Попробуйте сопоставить с ними переводы текстов иностранных западных песен. Разница будет очевидной: ничего подобного там вы не обнаружите!..
В недрах нашей отечественной культуры вызрело своеобразное направление исследований, названное русским космизмом. Это причудливая «смесь» науки, философии и даже религии. Но это и есть русское Природоведение в чистом виде. Учение космизма возникло во второй половине XIX – начале XX века. Оно отражает попытку русского образованного общества выразить древнейший закон «роты» в терминах современных науки, философии и религии.
Выдающиеся русские космисты неизменно критиковались узкими профессионалами, олицетворявшими современную науку. Циолковского не признавали физики, Чижевского – биологи, Гумилева – историки. Их идеи не вписывались в научную традицию, но они в наибольшей степени отражают характер русского природоведения.
Русская мысль нацелена объять необъятное. Это не просто не соответствует методам построения научного знания, но прямо противоречит им. Научная модель предполагает, насколько это возможно, максимальное упрощение природного явления. В этом смысле естествознание – «физика» мира. Природоведение же, напротив, – метафизика (то есть то, что следует за физикой). Русская традиция нацеливает на постижение мировой гармонии без разрушения тайны бытия, тайны необъятного. В результате зачастую теории и гипотезы, выдвигаемые отечественными учеными и мыслителями, опираются на основания, не верифицируемые опытом, на неведомо откуда взявшуюся глубинную веру в истинность своей гипотезы или столь же сильное неверие в постулаты современной науки.
Почему в России так поздно возникает наука? Отчего мы так задержались в своём научном развитии? Гнёт церкви? Но и в Европе в своё время горели костры инквизиции. Нелюбознательность? Вот уж чего нет, так нет. Социальная и экономическая неразвитость в послемонгольский период? Очень может быть, но ведь, что ни говори, в эпоху Киевской Руси составлялись и редактировались летописи, на высочайшем (превосходящем западноевропейский) уровне была рукописная книжная культура. Что же мешало цветению «древа науки»?
Для научного постижения природы необходимо усмотреть и выделить в ней какое-то отдельное явление, «отрывая» его от всего остального; затем открыть в нём какие-то закономерности и, наконец, изложить свои наблюдения на формальном уровне (например, с помощью формул). Ученый «препарирует» природу, как Базаров лягушку. Ему важно выхватить основное, самое существенное в данном явлении. Все многообразие мира даже у самого искушенного исследователя сужается до размера частной реакции, формулы, закона и т. д. Для «широкого и слабого» русского ума это противоестественно, он воспринимает природу в её целостности. Не случайно именно русский поэт написал:
Научное платье узко русскому человеку. Тютчевские строки – манифест метафизики. В нём утверждается существование у природы как раз тех качеств, которые естествоиспытатель должен исключить при построении научной картины мира. Весьма примечательно, что если источником развития природы Кювье считал природные катастрофы, Ламарк – тренировку органов, Дарвин – борьбу за существование и выживание наиболее приспособленных, Лоренц – агрессию, то русский князь Кропоткин – способность к взаимопомощи. Любовь движет миром – вот русская формула развития, и она, очевидно, не вмещается в рамки рационального описания природных процессов.
