— Миранда? — удивились полицейские. — А кто он такой?
— Я вижу, вы не знаете. Тогда поехали в полицейское управление, там выясним, где он живет.
Когда Леппринсе снова появился в ложе, с галерки раздался первый выстрел. Леппринсе упал. Сержант Тоторно, перепрыгивая через ступеньки, помчался вверх по лестнице к тому месту, откуда прозвучал выстрел. Чья-то фигура скользнула к выходу. Сержант Тоторно кинулся ей наперерез. Человек резко повернулся на каблуках и спрыгнул через ступеньки к балюстраде, отстреливаясь. Упавший Леппринсе поднялся: в каждой руке он держал по пистолету. Но это оказался не Леппринсе, а Макс, который сел в ложу, когда его хозяин пил лимонад. Макс дважды выстрелил в человека, возвышавшегося над балюстрадой. Человек согнулся пополам и рухнул в партер. В театре началась невообразимая паника: представление прервалось, актеры и зрители торопились покинуть зал, создавая давку и падая. С галерки еще раз выстрелили в ложу Леппринсе. Макс перескочил в соседнюю ложу и палил оттуда в ответ из двух пистолетов одновременно. Шальная пуля ранила одного из зрителей, и он истошно завопил. Чье-то тело покатилось по лестнице галерки и застряло на ступеньке. Террористы — их было по меньшей мере пятеро — попали под перекрестный огонь Макса и сержанта Тоторно, который, несмотря на ранение, беспрерывно посылал пули во все стороны. Террористы попытались прорваться к спасительному выходу. Но — полицейский, приносивший лимонад, расположился с карабином в ложе Леппринсе и, нажимая на курок, стал осыпать картечью ступеньки. Сержант Тоторно лег на пол. Террористы, еще державшиеся на ногах, перепрыгнув через лежавшего сержанта, бросились к выходу. Здесь их и доконал Макс, притаившийся за колонной. В итоге за вечер оказались убитыми три террориста: Лукас «Слепой», погибший от пули в шею; другой — от пули в лопатку и в голову, а третий — от пули в сердце. Двое остальных были ранены: один легко, второй тяжело. Среди раненых был также сержант Тоторно, которому пулей оторвало два пальца правой руки. Что касается зрителя, раненного шальной пулей в правую ягодицу, то он через несколько дней оправился, и Леппринсе вознаградил его за понесенный ущерб.
В тот вечер я зашел в кинематограф, а потом — в закусочную, съел пару бутербродов, запил пивом и не спеша побрел домой. Меня никто не ждал, и торопиться было некуда. Я жил на улице Херона в крохотной квартирке под самой крышей современного здания, которую нашел для меня приятель Серрамадрилеса вскоре после моего приезда и Барселону. Мебели в квартирке было мало, да и та убогая: расшатанные стулья, хромоногие столы и кресло из ивовых прутьев. В спальне стояла узкая кровать, чуть пошире тюфяка, и обшарпанный зеркальный шкаф. Вторая комната предназначалась для столовой, но я питался в соседнем дешевом ресторане и потому оборудовал ее под свой кабинет. Гости приходили ко мне очень редко, и столовая была для меня излишней роскошью. Кроме того, были пустой чулан без окон и умывальник в спальне. Места общего пользования находились на лестничной площадке, и я разделял их с астрономом и старой девой. Зато окна обеих комнат выходили в ухоженный садик, где разводили цветы. 13 середине девятнадцатого года садик исчез, и один только бог знает, кому это понадобилось.
Итак, я вернулся домой поздно, почти в полночь. Сунув ключ в замочную скважину, я обнаружил, что дверь не заперта. Желая успокоить себя, я приписал это своей рассеянности. Осторожно приоткрыл дверь: в столовой горел свет. Быстро захлопнув дверь, я опрометью кинулся вниз по лестнице. Но знакомый голос окликнул меня сверху:
— Куда же вы, Миранда. Вам нечего бояться!
Я обернулся. Это был комиссар Васкес.
— Мы торчим здесь битых два часа, и так как вы слишком задержались, позволили себе открыть двери вашей квартиры и войти, чтобы расположиться здесь и ждать вас в более комфортабельных условиях. Вы не сердитесь?
— Разумеется, нет. Но вы меня очень напугали.
— Вполне понятно. Нам следовало предупредить вас о своем приходе. Но что поделаешь, мы совсем упустили это из виду.
Преодолев последние ступеньки, я вошел в квартиру. В столовой кроме комиссара находилось еще двое полицейских в штатском. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что здесь производился обыск. Разумеется, я мог протестовать, даже пожаловаться на произвол, поскольку не сомневался, что комиссар действовал по своему усмотрению и не имел на то санкции судебных властей, но меня ничуть не волновало, что они перевернули здесь все вверх дном, и я промолчал.
— Чей это портрет? — осведомился комиссар Васкес, указывая на фотографию моего отца.
— Отца, — ответил я.
— Ай-ай-ай! Что подумает ваш отец, если узнает, что вас навещает полиция?
Я догадался, что он намерен меня запугать, и решил перехватить инициативу в свои руки.
— Ровным счетом ничего. Он умер три года назад.
— О, прошу прощения! Я не знал, что вы вдовец.
— Сирота, вы хотите сказать.
— Ну, конечно, сирота. Еще раз прошу прощения.
Теперь я всецело завладел положением: комиссар выглядел смешным в глазах своих подчиненных.
