— Я ведь не какая-нибудь привратница, чтобы шпионить за вами и совать нос в ваши грязные делишки, — продолжал комиссар Васкес неторопливо. — Вынюхивать, кто кому наставляет рога, кто с кем сожительствует или занимается сводничеством. Я расследую три убийства и одно покушение. И поэтому прошу, даже требую всяческого содействия. Я готов все понять, сохранять почтительность, избегать формальностей, рутину — все, что может причинить вам беспокойство больше, чем требуется для дела. Но и вы не злоупотребляйте моим терпением, не выводите меня из себя, не заставляйте применять власть, иначе вам же будет хуже. Я сыт по горло, понимаете? Сыт! Мне надоело выставлять себя на посмешище у богатых пижонов Барселоны; мне осточертел Леппринсе с его пирожными, рюмочками десертного вина, словно мы празднуем его первое причастие. А теперь еще и вы, самодовольный щенок, который виляет хвостом, подбирает объедки в салонах высшего общества и во всем подражает своим хозяевам, чтобы выглядеть изысканным в моих глазах и посмеиваться надо мной, словно я ваш слуга, вместо того чтобы быть самим собой и думать о собственной шкуре. Вы все глупы, понятно? Коровы в моей деревне и те умнее: они хотя бы знают свое место. Хотите получить совет, Миранда? Так вот: если видите меня входящим в комнату, даже если это столовая Леппринсе, не посмеивайтесь надо мной, как над шавкой, а утрите себе рот и встаньте. Вы меня поняли?
— Да, сеньор.
— Очень рад, что вправил нам мозги. А теперь, когда мы с вами так хорошо понимаем друг друга, извольте ответить на мой вопрос: где письмо?
— Какое письмо?
— Какое же еще? Пахарито де Сото, конечно.
— Я ничего не знаю о…
— Вы не знаете, что Пахарито де Сото написал и отправил письмо в тот же день, когда его убили?
— Вы говорите, его убили?
— Вы же слышали, отвечайте.
— Я слышал о письме, но никогда его не видел.
— У вас действительно его нет?
— Действительно.
— И вам не известно, где оно?
— Нет.
— Ни что в нем написано?
— Да нет же, клянусь вам.
— Похоже, вы говорите правду. Но берегитесь, если солгали. Я не один охочусь за ним, другие тоже не дремлют, только они не станут с вами церемониться, как я. Они сначала прикончат вас, а потом станут искать, не спрашивая, понятно?
— Да.
— Если вдруг что-нибудь услышите, кого-нибудь заподозрите или вспомните хоть что-нибудь в связи с письмом, немедленно сообщите мне. Любое промедление будет стоить вам жизни.
— Хорошо, сеньор.
Комиссар Васкес встал, взял шляпу и направился к двери. Я проводил его и на прощание протянул руку. Он холодно пожал ее.
— Простите меня за мое поведение, — сказал я, — мы все стали очень нервными в эти последние месяцы: слишком много бед свалилось на наши головы. Я, как вы понимаете, не собираюсь тормозить вашу работу.
— Спокойной ночи, — сухо ответил мне комиссар.
Я подождал, пока он спустился вниз по лестнице, вошел в квартиру, запер за собой дверь на ключ и до самого рассвета размышлял над словами комиссара, куря одну за другой сигареты, которые он оставил на столе. Заснул я на заре, забыв завести будильник, и проснулся лишь после одиннадцати. Из соседнего бара позвонил в контору и сказал, что задерживаюсь по срочному делу. Впрочем, я не погрешил против истины. Выпив кофе и просмотрев газеты, я решил почистить ботинки, мысленно рассуждая сам с собой и, по-видимому, слишком бурно жестикулируя, так как поймал на себе насмешливые взгляды прохожих. Заплатив чистильщику ботинок, я направился к дому Леппринсе. Швейцар сообщил мне, что Леппринсе ушел немногим более получаса назад. На мой вопрос, не знает ли он, куда тот пошел, швейцар заговорщицки, словно посвящал в великую тайну, ответил, что Леппринсе поехал в Саррию к вдове Савольты просить руки Марии Росы. Мы расстались, как два конспиратора. Дойдя до Пласа-де-Каталунья, я сел в поезд. В Саррии я побрел вверх по тем же крутым улочкам, по которым несколько месяцев назад двигалась похоронная процессия, провожая в последний путь магната.
В дверях особняка стояли жандармы: привилегия, оставленная властями в память о покойном, что, впрочем, было совершенно излишне: террористы избрали для себя другие мишени. Узнав, кто я такой, меня впустили в дом. Управляющий, рассыпаясь в извинениях, попросил меня отложить встречу с Леппринсе.
— У них сейчас маленькое семейное совещание, сеньор, будьте добры отложить встречу до другого раза.
Я настаивал. Управляющий согласился доложить Леппринсе о моем приходе, но никак не обнадежил меня. Я остался ждать. Леппринсе сразу же вышел ко мне.
— Должно быть, случилось что-то очень важное, раз ты решился побеспокоить меня во время… скажем, серьезного для меня разговора…
— Не знаю, насколько важно то, о чем я вам расскажу, но все же я счел нужным прийти.
Он провел меня в библиотеку. И я рассказал ему о посещении Васкеса, о его раздраженном тоне, умолчав, разумеется, о том, с каким гневом говорил он о нем самом, опасаясь задеть самолюбие Леппринсе.
— Ты правильно сделал, что пришел, — проговорил Леппринсе, выслушав меня.
— Я боялся, что не найду вас потом и будет слишком поздно.
