Бедект вспомнил ту ночь в Найдрихе, галлюцинировал эту сцену пьяного разврата на всеобщее обозрение. Они все смотрели, как Бедект и Штелен трахаются в грязном переулке. Они все слушали, как Штелен, яростно прыгая на нем, шепчет: «Я люблю тебя» – снова и снова в обрубок его уха, и как вопит от оргазма.
Все, кроме Штелен. Она крепко сжала ноги, прижала их к груди и зарыдала, не стыдясь и не пытаясь скрыть слез. Это зрелище разрывало душу Бедекту. Он видел столько боли в своей жизни, что уже думал, что разучился плакать; но сейчас слезы потекли по его щекам.
– Извини, – сказал Бедект.
Штелен всхлипывала, уткнувшись лбом себе в ноги.
– Я – Величайший Фехтовальщик в Мире, – сказал Вихтих.
– Почему она? – спросила Цюкунфт из-под одеяла, глядя на Штелен. – Что со мной не так? Почему ты не прикасаешься
– Я не могу, – сказал Бедект, подыскивая слова, желая подойти к Штелен и обнять ее, зная, что если он это сделает, она воткнет ему нож в живот.
«Ее здесь нет. Это все нереально. Ты собираешься утешить галлюцинацию».
Но это выглядело слишком реально, и не попытаться ее утешить было трусостью, и осознание этого жгло Бедекта как огнем.
«Трусости нет в моем списке».
– Прикоснись ко мне, – сказала Цюкунфт. – Покажи мне, что я чего-то стою. Покажи мне, что я желанна. Покажи мне, что я не кажусь тебе отвратительной. Покажи мне, что и мои преступления могут быть прощены.
– Я не могу.
«Это все не на самом деле. Не на самом деле. Не на самом деле. Ее здесь нет. Я брежу».
– Я в здравом уме.
– А я вот нет, – сказала Цюкунфт. – Ты кажешься мне отвратительным.
Она пожала плечами под одеялом.
– Я убила свою сестру еще в детстве. Я заслуживаю твоей ненависти. Мое Послесмертие будет адом, бесконечным наказанием.
У Бедекта голова пошла кругом, но он взял себя в руки. Тихое рыдание Штелен разрывало ему сердце, и Вихтих бормотал себе под нос о горах, стариках и убийстве богов.
– Ты не в себе, – согласился Бедект, не успев сообразить, как это может прозвучать. – Твоя сестра – это воплощение твоего чувства вины.
– Нет, она настоящая. Она застряла в зеркале, и это моя вина, – глаза Цюкунфт блестели из складок одеяла. – Она показала мне, как ты умрешь. Твои друзья тоже умрут. Ты не остановишь Моргена. Не сможешь исправить ущерб, который нанес.
«Правда ли это?»
Неужели все это было напрасно?
– Она – Отражение, – сказал Бедект. – Зеркало всегда лжет.
– Ты все время это говоришь, – ответила Цюкунфт, – но ты – не зеркальщик. Ты не
Они сидели молча, и единственными звуками было потрескивание веток в костре. Штелен и Вихтих исчезли.
«Просто видения в горячечном бреду. Я в здравом уме. Я все еще в здравом уме».
Как только ему станет лучше, как только жар спадет, он снова станет самим собой.
– Я не спала, – сказала Цюкунфт. – Когда она говорила с тобой. Я все слышала.
– Она? – Бедект смущенно моргнул.
Кого из его галлюцинаций она имеет в виду?
– Моя сестра. Она сказала тебе, что ты можешь спастись, – Цюкунфт кивнула на зеркало, в котором снова отражалось только пламя. – Она сказала, что ты все еще можешь. Если ты меня бросишь и будешь гнать во весь опор…
– Никогда не верь Отражению, – сказал Бедект. – Она хочет, чтобы ты потеряла надежду. Она хочет, чтобы ты сдалась. Когда она сломает тебя, она затащит тебя в зеркало. Ты окажешься в ловушке, а она будет свободна. Это все, чего она хочет. Все остальное – отвлекающие маневры.
Цюкунфт вздрогнула всем телом и еще сильнее закуталась в одеяло, но глаз не отвела.
– А ты? Чего ты хочешь, если не меня?
«Я хочу тебя. Я хочу тебя больше всего на свете».
Бедект уставился на землю между ними, не желая встречаться с ней взглядом.
«Она – ребенок. Она есть в списке, и я не откажусь от своего списка».
Он вспомнил ее в той таверне, промокшую до нитки, склонившуюся над ним, ее волосы закрывали все дерьмо мира, и остались только они двое. Он вспомнил мягкость ее губ и желание ответить на поцелуй. Он вспомнил, какой маленькой и хрупкой она казалась и в то же время – какой сильной. Вот он сидит, убийца, с ног до головы покрытый шрамами, а она не боится его. Он снова и снова галлюцинировал эту сцену, а Цюкунфт молча смотрела.
Она сморгнула вновь навернувшиеся слезы.
– Это лишь красивая оболочка, – сказала она. – Вся гниль – внутри.
Ее лицо изменилось, потемнело, как темнеет небо от внезапно налетевшей бури. Она оскалилась на него, как бешеная собака.
– Всех мужчин, попадавшихся на моем пути, я использовала, крутила ими как хотела в своих целях, а потом выбрасывала. Ничтожества. Подлецы, которые принимали решения головкой, а не головой. И ты – точно такой же. Я видела твои мерзкие галлюцинации. Я видела тебя с той женщиной. Она любила тебя, а ты бросил ее.
Она наклонилась, подняла зеркало и убрала его в сумку.
– То же самое будет и со мной.
«Хорошо».
По крайней мере она, может быть, не будет разочарована.
