– Он воплощает в себе все, что они хотят принести нам, – сказал старик.
– Конечно, я…
– Он даже чистый, – сказал толстяк, как будто одного этого хватило бы с лихвой. – Ну, был, до того как ты его ударил.
– Потому што у меня есть штандарды физического…
– Держу пари, он даже моется, – с отвращением произнес толстяк.
– Точно Геборене, – согласился напарник. – Давай позовем Шниттер.
– Я думал, с ней все, – растерянно заметил толстяк.
Старик покачал головой и скривился от отвращения.
– Нет. Но ее стало меньше.
– Шниттер? – переспросил озадаченный Вихтих.
Не случилось ли с ним сотрясение мозга после ударов по голове?
– Ты увидишь, – ответил старик.
– И больше уж он ничего не увидит, – добавил толстяк.
И они оставили его одного.
«Что ж, все прошло не так хорошо, как я надеялся».
Он прокрутил в голове все, что смог запомнить из их путаной беседы. Шниттер была женского пола, это он точно понял. Что ж, она станет его пропуском на свободу. Он справится.
«Никогда не встречал женщину, которую не смог бы очаровать».
Послесмертие – неточный термин. Мы точно знаем: племена шламштам верят, что их души увозит на великие луга в небе какой-то бог-конь, Аусгеброхен с гор Гезакт прячут свои души в куклах, которых лепят из собственных экскрементов, а басамортуанцы думают, что их кровавые воины продолжают жить в Боррокаларии. По правде говоря, я даже не уверен, что те, кто умирает в Гельдангелегенхайтене, попадают в то же самое Послесмертие, что и те, кто умирает в Унбедойтенде.
Однако все эти Послесмертия имеют одну общую черту – веру в то, что и за миром смерти есть какой-то другой.
Штелен, никем не замеченная, бродила по залам башни. Она заходила в запертые комнаты и забирала те безделушки, которые привлекали ее внимание, часто – лишь для того, чтобы выбросить их в соседней комнате, в которую ей удавалось пробраться. В комнате, обстановка которой наводила на мысль, что здесь живет женщина-стражница, Штелен нашла шарф яркой расцветки и обвязала его вокруг костлявого запястья, а затем прикрыла рукавом. От шарфа исходил приятный запах влажных от росы весенних цветов.
Блуждая в одиночестве по длинному коридору, ничем не примечательному, если не считать того, что он зарос паутиной сильнее, чем все остальные попадавшиеся ей до этого помещения, Штелен принялась вспоминать их встречу с Бедектом в Послесмертии. Как, неловко и колеблясь, он протянул ей шарфы, которые снял с ее мертвого тела. Откуда-то он знал, насколько они важны для нее, хотя почему – этого он так и не понял.
Она пробежалась пальцами по истрепанным краям самых старых из спрятанных под рукавом шарфов. Мамины. Были. Штелен носила их с тех пор, как покинула родной дом.
«Ты в долгу перед Бедектом за то, что он сделал это».
Она сморгнула, и из глаза вытекла слеза.
Одного этого хватило бы, чтобы ей захотелось простить этого ублюдка за то, что он бросил ее. Ну, или почти хватило бы.
Она смахнула слезу грязным рукавом и оскалила желтые зубы, все еще одна в пустом коридоре.
Но все же этого было мало.
Может быть, она найдет какой-нибудь способ отплатить ему за его единственное доброе дело, прежде чем убить.
Слезы снова навернулись на глаза, и она зашипела от гнева, и опять стерла их рукавом. И опять слезы потекли у нее из глаз. Штелен не могла их сдержать. Они текли, как горячая река страдания, стыда и гнева. Ничего не видя перед собой из-за них, Штелен остановилась и прислонилась к стене.
«Он не заслуживает моих слез».
Но она никак не могла прекратить плакать. Плечи ее дрожали от рыданий, и Штелен принялась лупить кулаком по стене. Она била снова и снова, пока не разбила руку в кровь, которая начала сочиться вокруг вбившихся в костяшки пальцев обломков штукатурки.
Бедект всегда доверял ей, хотя и знал, что она не заслуживает доверия. Она знала, что он знает, что она ворует у него. Ни разу он не предъявил ей этого, и даже не отпустил ни единого замечания на этот счет. Он принимал ее такой, какая она есть, так, как никто другой не смог принять.
«Никто, кроме Лебендих», – поправила она себя мысленно.
