Подавляющее большинство населения полностью вменяемо и неспособно изменить реальность. По крайней мере, самостоятельно. Соберите толпу и убедите ее в чем-либо (с помощью рекламы, религии, политики, экономики или любого другого популярного вида массового помешательства), и она станет – как группа – способной изменить свою реальность. Вменяемые люди далеко не бессильны. На самом деле вменяемые люди определяют большую часть этой реальности. Почти везде, куда бы вы ни пошли, вещи падают вниз, ночь следует за днем, политика реальна и важна и существует некое место, куда вы отправляетесь после смерти. Почти везде.
Вменяемые люди способны даже противостоять или свести на нет то, что создано верой безумцев.
С помощью Цюкунфт, изо всех сил пихавшей Бедекта в задницу, он кое-как смог взгромоздиться на коня. Говна Кусок, судя по всему, был не очень рад этому; он жалобно заржал и закатил огромные глаза, чтобы посмотреть на всадника.
– Мне это тоже не нравится, – сообщил Бедект животному.
Он ждал, покачиваясь в седле, пока Цюкунфт соберет в таверне всю еду, какую сможет найти. Дождь прекратился, но одежда по-прежнему четко облепляла каждый соблазнительный изгиб и выпуклость ее тела.
«Дурак».
Бедект повернул Говна Кусок на юго-запад, к мосту на границе между Готлосом и Зельбстхасом. Они выезжали из деревни в полной тишине, лошади с трудом брели по глубокому дерьму и грязи. Если люди и провожали их украдкой взглядами из окон, Бедект их не заметил. Его мир сузился до точки, на которой он и сконцентрировался.
– Как это грустно, – сказала Цюкунфт. – Ты явно ранен, но никто не предлагает нам свою помощь.
– Если бы ты увидела нас из окна своей спальни, – ответил Бедект, – потащилась бы ты под дождь?
– Да, – ответила она. – Мы всегда предлагали кров тем, кто в нем нуждался. Отец…
Она со вздохом закрыла глаза и наклонила голову.
– Ты, конечно, выглядишь грозно, но ты же просто большой котенок.
– Я, – сказал он, – вовсе не котенок.
Солнце взошло и принялось припекать им спины на ходу. Кожаные ремни, и так уже плотно затянутые, сжимали его тело все сильнее по мере того, как кожа высыхала. Бедект не жаловался. Только ремни и позволяли ему держаться в седле.
Они ехали на запад. Деревья по обеим сторонам от них, покрытые сияющей на солнце росой, сверкали всеми оттенками изумрудного. Мир источал всю палитру запахов мощной жизни и здоровья. Птицы летали кругами над ними, словно соревнуясь, кто осмелится подлететь к всадникам ближе всех. Кролик, уже перелинявший в белое к зиме, наблюдал за ними, шевеля и подергивая ушами. Бедект представил, как хорош он был бы с грибами и луком, протушенный в темном пиве, и еще с десятком кружек, чтобы запить его. Кролик наморщил нос и скрылся в кустах.
– Люблю кроликов, – сказал он.
– Я тоже, – сказала Цюкунфт. – У меня даже был один. Его звали Блэки. Он был очень дружелюбным. Он обычно…
– Держу пари, он оказался замечательным на вкус.
Она состроила гримасу притворного отвращения.
– Мы не ели наших домашних любимцев.
– Домашние любимцы, – он рассмеялся, болезненный смех перешел в кашель. Когда он стих, Бедект продолжил:
– Домашние любимцы есть только у богатых. Все остальные держат животных для еды или разведения. В любом случае они должны приносить какую-то пользу.
– Я бы не сказала, что мы были богаты.
– Так говорят только богатые. Все остальные
Он смотрел, как она считает в уме.
– Пара, – ответила она.
– У тебя была собственная комната или ты делила ее, скажем, с сестрой? А у каждого из твоих слуг – была своя комната?
Она не ответила.
– Так я и думал.
Цюкунфт посмотрела на него зелеными глазами.
– И сейчас ты поделишься ужасной историей невыносимой нищеты, расскажешь, как она сформировала твой характер? Твое прошлое раз и навсегда определило, каков ты сейчас?
Резкий ответ был готов сорваться с языка Бедекта, но он сдержал себя. Он вспомнил лачугу, которую делил с родителями. Он вспомнил, как каждую ночь прятался под одеялом, пока отец избивал мать. Он вспомнил, как в первый раз попытался остановить отца и как тот его отделал, свои первые шрамы. А потом он усмехнулся, вспомнив тот день, когда понял, что теперь он сильнее своего старика.
– Какая страшная улыбка, – сказала Цюкунфт.
