Это не так сильно напугало Бедекта, как она, видимо, рассчитывала. Что бы ни ждало его за пределами Послесмертия, пугало Бедекта до чертиков, но обратиться в ничто? Этого было как-то сложно бояться. «Ничто» звучало даже чертовски хорошо для человека со вспоротым брюхом, утопающего в собственном гное. «Ничто» обещало покой.
Бедект прикрыл глаза, наблюдая за Отражением из-под полуопущенных век.
«Она пытается манипулировать тобой».
За внешним спокойствием бурлила древняя ярость.
«Все и каждый и их проклятые богом иллюзии хотят урвать кусочек Бедекта Имблюта».
Что ж! Он им его даст. Посмотрим, как им понравится вкус гнили и смерти.
– Я останусь с Цюкунфт не для того, чтобы спасти ее, – сказал Бедект и улыбнулся маленькой девочке. Любой настоящий ребенок с воплями ужаса умчался бы прочь от этой улыбки. Тот факт, что она и бровью не повела, напомнил ему, кто она и что она такое. – Мне все равно, что произойдет с твоей сестрой. В моем списке говорится, только что я не причиню ей вреда. И я спасу Вихтиха и Штелен не из-за чувства вины перед ними. Они мне нужны. У меня есть планы, кроме…
– Твои планы – дерьмо, старик, – почти голосом Штелен ответила Ферганген. – Ты уже должен бы это знать.
Она обернулась и опустила ноги в поверхность зеркала, как в лужу.
– Ты сам себя приговорил.
Она скользнула в зеркало, каким-то невероятным образом уместившись в нем.
Бедект перевернул зеркало ногой отражающей поверхностью к земле.
– Один из самых могущественных гайстескранкенов, которого я когда-либо встречала, – приглушенно произнесла Ферганген, – даже не знал, что он гайстескранкен.
– Большая часть гайстескранкенов не осознает, что они безумны, – ответил Бедект.
– Не безумные люди не разговаривают с зеркалами.
Бедект уставился на опрокинутое зеркало. Грудь ему сдавило. Он не мог дышать. Мир запульсировал красной пеленой агонии, его череп был готов взорваться, сам Бедект, все, чем он был, вот-вот разлетелось бы в клочья.
– Еще только слово, – произнес он. – Еще. Одно. Слово.
Зеркало не ответило.
В конце концов, это было всего лишь зеркало.
Неподалеку от Мюлль Лох на берег сошел человек. Он был один, хотя для управления кораблем такого размера явно требовалась большая команда. На нем была пурпурная мантия. Он сказал нам, что он – волшебник из Империи Маштрим. Мы терпели его безумие, пока он не разбил нашу церковь молнией. Тогда мы вывернули ему ребра из груди и повесили на его собственных кишках.
Штелен проснулась рядом с Лебендих. Скатка, которой они укрылись, укутала их, как гусениц-близнецов в коконе.
Мечница все еще спала, дыша глубоко и тяжело – Штелен всегда думала, что именно так дышат драконы.
Штелен увидела, что костер потух, и от страха сердце у нее чуть не выскочило из груди. Тут она поняла, что заря уже близко – небо над головой еще было черным, но у горизонта уже посветлело до темно-синего, – и расслабилась. Они провели ночь без огня, и альбтраум не заявились к ним. Их обеих защитило железное здравомыслие Лебендих.
Штелен выползла из скатки и потянулась, как кошка. Повернулась и легонько толкнула подругу ногой.
– Пора вставать, – сказала она.
Лебендих выругалась и нахмурилась, но поднялась на ноги.
Женщины быстро приготовились к дальнейшему пути. Мечница надела хауберк с цепями, заплела волосы в замысловатые косы, чтобы заправить их под шлем. Штелен носила штаны из мягкой кожи и многочисленные рубахи (каждая последующая чуть больше другой), чье предназначение заключалось в том, чтобы скрывать то, что она под ними прятала. В основном – ножи и краденые шарфы.
– Тебе стоит носить доспехи, – заметила Лебендих, указывая на многочисленные шрамы Штелен. Белые линии пересекали и ее тело, и друг друга – во многих местах. Трудно было бы найти неповрежденный участок на ее коже.
– Они замедлят меня, – ответила Штелен.
– Но тебя могут ранить.
– Так меня все время ранят.
– И?
– И?
Лебендих с притворной досадой фыркнула и принялась собирать лагерь, а Штелен пошла посмотреть, что с лошадьми. Большой жеребец Вихтиха топал, переступал на месте и надувал грудь, чтобы не дать застегнуть на себе седельные сумки. Штелен прошептала ему на ухо, что она с ним сделает, если он не будет хорошо себя вести. Жеребец прижал уши, встал как вкопанный и перестал выпячивать грудь.
