Как и все нюрнбержцы, Франц и трое его оставшихся взрослых детей – Розина, Мария и Франценханс – были рады кратковременной передышке от заполонивших город похорон и карантинов, которая, наконец, пришла летом 1633 года. Однако на следующую зиму их настигла еще более яростная вспышка чумы и других болезней. 1634 год оказался самым смертоносным в истории Нюрнберга: по меньшей мере 20 000 взрослых и детей скончалось от смертельных болезней, которые расцвели в перенаселенном городе. И даже человек, убивший своими руками, пожалуй, больше людей, чем кто-либо еще в этом городе, а то и во всей империи, был окончательно сражен подступившей со всех сторон смертью в пятницу, 13 июня 1634 года, в возрасте 80 лет[496].
Похороны Майстера Франца Шмидта, которые в более спокойные времена могли бы стать значительным местным событием, были едва заметны на фоне всеобщих страданий в этот год потрясений. О самих похоронах нам неизвестно почти ничего, лишь то, что городской совет единодушно и полностью подтвердил «респектабельность» Майстера Франца «ввиду имперской реституции почтенного рождения». Он был похоронен на следующий день после смерти на семейном участке кладбища Св. Роха, который купил полвека назад, рядом с его давно умершими Марией и четырьмя детьми. Самое главное, что во всех официальных записях о его смерти он значился как «Достопочтенный Франц Шмидт, Целитель, с Обере-Верд [штрассе]», то есть без какого либо упоминания о его бесславной профессии, которой он отдал 45 лет и которая в конце концов обеспечила ему этот статус[497]. Невозможная, казалось бы, мечта, одухотворявшая его жизнь, стала реальностью, высеченной для всех потомков и поныне различимой на могильном камне.
Хранитель кротких нравов,
труда и мира друг, —
ты цвет страны родимой,
мой милый Нюрнберг.
Итак, прежде всего, общество не верит в то, что само провозглашает. Если бы верило, оно и впрямь демонстрировало бы отрубленные головы.
Смерть настигла Франца Шмидта в 1634 году – в момент наибольшего упадка Нюрнберга за все это непокойное десятилетие. После пика своего процветания, пришедшегося на середину жизни Шмидта, город вступил в период постепенного, а затем и стремительного заката. Развитие мировой торговли представляло собой растущую угрозу для городских купцов и банкиров, равно как и усиление конкуренции с Нидерландами и Францией в сфере высококачественного производства. Но вызванный этим рост инфляции и безработицы оказался не самым страшным бедствием – его быстро превзошла по своей разрушительной силе Тридцатилетняя война. В течение 15 лет, предшествующих заключению Вестфальского мира в 1648 году, более 50 000 жителей Нюрнберга умерло от эпидемий или голода, долг магистрата достиг 7,5 миллиона флоринов, а сам знаменитый город стал клониться к упадку, который к XVIII веку приведет его в состояние провинциального захолустья. «Никто не выиграл в Тридцатилетней войне», – писал Мэк Уолкер, но Нюрнберг, несомненно, оказался одной из ее жертв, что стало трагической кодой двух предшествовавших столетий славы[500].
