Почему в обществе произошла такая примечательная перемена? Современные историки выдвигают целый ряд объяснений. Одни предполагают, что виноват повсеместный рост эмпатии среди европейцев в целом, являющийся частью глубокого «цивилизационного процесса», начавшегося в позднем Средневековье. Другие утверждают, что развивающиеся государства Европы просто изменили свои методы контроля, заменив смертную казнь за ненасильственные преступления тюремным заключением или депортацией в заморские колонии. Но, к сожалению для популяризаторов этих теорий, нет никаких доказательств того, что в народных представлениях о человеческих страданиях произошел сдвиг. Работные дома и более гуманные методы казни, получившие распространение только к XVIII веку и позже, также не объясняют начавшиеся столетием ранее глубокие перемены, особенно в случае Нюрнберга, где дисциплинарный дом появился лишь в 1670 году[504]. Чтобы объяснить снижение числа публичных казней, мы должны, скорее, взглянуть на те причины, по которым они изначально стали так популярны.
Городские советники Нюрнберга и вся европейская светская власть в XVII веке не меняли своего отношения к преступлениям в сторону большей лояльности, даже наоборот, но они наконец-то почувствовали себя достаточно уверенно в плане легитимности власти, чтобы начать полагаться на публичные проявления милосердия более, чем на тщательно инсценированные ритуалы жестокости. Во многом благодаря работе Майстера Франца и прочих блюстителей закона, авторитет государства и его судей стал общепризнанным, в то время как столетием раньше порой походил на необоснованные притязания. Профессиональные и хладнокровные палачи стали нормой, а не исключением, и ритуал публичного искупления вины на эшафоте прочно укоренился в общественном сознании, так что его не нужно было повторять столь часто. Преступность продолжала процветать, а войны уносили еще больше жертв, но государственный контроль над уголовным правосудием стал неоспоримой реальностью[505].
Резкое падение числа публичных казней после смерти Майстера Франца имело для его собратьев по профессии как плюсы, так и минусы. Первым эффектом стало снижение спроса на палачей и их жалованья. Однако в долгосрочной перспективе это же привело и к постепенному устранению многих социальных барьеров для ставших вполне легитимными исполнителей государственной воли. К началу XVIII века сыновья палачей уже регулярно принимались в медицинские школы и на обучение другим профессиям. Сами работающие палачи смогли наконец заниматься медициной без ограничений, и Фридрих I Прусский (король Пруссии в 1701–1713 гг.) даже назначил берлинского палача Мартина Кобленца своим придворным врачом, несмотря на энергичные протесты со стороны академических кругов. Позже императрица Мария Терезия (годы правления 1745–1780) признала новый общественный статус палача, издав в 1753 и 1772 годах имперские указы о восстановлении чести потомков палачей и чести самих палачей, как только они уходили в отставку.
Тем не менее многие социальные предрассудки дожили вплоть до XIX века благодаря главным образом гильдиям ремесленников, которые пытались поддержать свое падающее влияние тем же путем, что и в шестнадцатом столетии, ограничивая социальную мобильность тех, кто исторически был ниже их. Поэтому многие семьи палачей оставались кланами, члены которых продолжали вступать в брак лишь друг с другом. Фактически лишь две разросшиеся династии преимущественно занимали должность палача Нюрнберга с середины семнадцатого до начала XIX века. К тому времени позорная стигма, определявшая жизнь Франца Шмидта, уже начала рассасываться и однажды исчезла совсем[506].
