Как палач XVI века и его полузабытый дневник вписались в новый образ Нюрнберга? К середине XIX века город стал не только всемирно известным динамично развивающимся промышленным центром, но и популярным туристическим направлением. Благодаря усилиям местных народных поэтов, таких как Иоганн Конрад Грюбель и Иоганн Генрих Витшель, родной город Альбрехта Дюрера и Ганса Сакса превратился в мощный символ традиционной немецкой культуры в самом ее идеализированном варианте. Отцы города не теряли времени, извлекая выгоду из этого протонационалистического культурного наследия города на Пегнице. В течение 1830-х и 1840-х годов они приобрели и отреставрировали ряд исторических зданий, в том числе бывший дом Альбрехта Дюрера, и превратили их в музеи. В 1857 году Нюрнберг стал местом размещения Германского национального музея, огромная коллекция которого и по сей день иллюстрирует величие «исконно германской» культуры и истории. Ко времени объединения Германии в 1870 году весь старый город, включая окружающие его стены и ворота, был полностью отреставрирован, и Нюрнберг выгодно выделялся среди городов недавно провозглашенной Второй империи как воплощение гордого немецкого прошлого[510].
Конечно, у этого гордого прошлого была и обратная сторона, и прибыльная индустрия, основанная на историческом наследии Нюрнберга, зарабатывала на нем, придумывая все новые развлечения для туристов, включая «камеру пыток», созданную местным антикваром Георгом Фридрихом Гойдером в старой городской тюрьме в Лягушачьей башне. С учетом неослабевающего массового интереса к образу средневекового палача самым известным предметом в коллекции Гойдера стала «Железная дева» – якобы древний метод пыток и казни, который, по слухам, использовался в тайном суде. И «Железная дева», и тайный суд были абсолютным вымыслом, возможно вызванным неверным толкованием старинных текстов, но это не помешало эффективной популяризации мрачного образа средневекового «правосудия» и его зловещих слуг, орудовавших до эпохи Просвещения. Романтика «средневековых жестокостей», в центре которой стоял палач в капюшоне – еще одном изобретении XIX века, – безотказно действовала как на туристов, так и на писателей. Брэм Стокер, автор «Дракулы» (1897), дважды посетил Нюрнберг и даже использовал «Железную деву» в одном из своих рассказов. Городская коллекция пыточных орудий сперва переместилась в более заметное место, так называемую Пятиугольную башню императорского замка, а затем и вовсе отправилась в продолжительное турне по Великобритании и Северной Америке, спровоцировав появление целой волны популярных литературных произведений о палачах и нового издания дневника Шмидта в 1913 году[511]. В конце концов «Железная дева», а также всевозможные тиски для пальцев, кандалы, мечи палача и прочие предметы экспозиции, многие из которых были искусными подделками XIX века, были проданы с аукциона частным коллекционерам.
К тому времени образ средневекового палача прочно вошел в современную культуру. Лишь несколько десятилетий назад наука освободилась от притягательной силы этого стереотипа, но даже самые впечатляющие исследования уже не имели такого влияния, как ужасающий образ, созданный романтиками почти два столетия назад[512]. Подобно пиратам, ведьмам и другим историческим персонажам-изгоям, палачи до сих пор используются авторами романов и фэнтези для создания драматизма, карикатуристами – для комического эффекта, а поставщиками популярной культуры – ради коммерческой выгоды[513]. Скромные туристические предприятия Нюрнберга XIX века бледнеют по сравнению с современным размахом. Многие европейские города могут похвастаться широко разрекламированными «историческими криминальными турами» по темницам и прочим мрачным местам, а в главном городе Германии, воссоздающем дух прошлого, – Ротенбург-об-дер-Таубере – находится Музей средневековой преступности. Эти аттракционы, хотя я и не могу утверждать, что провел их подробный анализ, существуют в диапазоне от достоверной реконструкции и безобидных развлечений до исторического вандализма в погоне за прибылью. Худшие из них эксплуатируют «порнографию мучений и смерти», которой и без того переполнена современная культура[514].
