— Ну потом я так подумала и поняла, что вот он, мой шанс, — продолжила Катя. — Поставила Димке условие: если не бросишь Надюху и не женишься на мне, то всё расскажу. Он, конечно, быковать начал, угрожать мне. Мол, задушит меня, в лесу бросит и никто ничего не узнает. А я ему и говорю: «Ты, Димочка, думаешь, что я дура? А я всё в письме написала и в район отвезла. У меня там адвокат знакомый. Если со мной что случится, то он письмецу огласку даст. Так что будем ты с тобой теперь жить, аки голуби. Душа в душу. Всю оставшуюся жизнь. Раньше-то не получилось. Зато теперь я знаю, чего можно, а чего нет». Это я о чем, Надюха? Помнишь тот случай, когда Сережка еще маленький был и Дима его увез из дома? Это я тогда подслушала разговоры Димки с пацанами. Они одну аферу прокрутили не совсем законную. Ну вот я ему и сказала: «Забирай ребёнка и ко мне приходи. А не сделаешь этого, я тебя ментам сдам вместе с пацанами твоими.» Ты тогда по всему городу металась, искала сына. Я боялась, что ко мне придешь. А у меня-то дома твой Сережа был. Поэтому первая к тебе пришла. Честно признаюсь: балдела я тогда. Рядом с тобой сидела, плакала и балдела. Вот когда тебе, кошка, отлились мои мышкины слезки. Ты ж даже не понимала, как я плакала перед твоей свадьбой. Думала, что удавлюсь. Что не переживу. Но на свадьбу твою пришла и даже подарок купила. А ночью всю подушку намочила. Представляла себе, как мой Димка тебя сейчас любит. Только в жизни не все так гладко, как в мечтах. Серёжка твой плакал все время. Димка психовал. Ну я и вернула тебе сына. Подумала, что своего потом рожу. Только не вышло у меня ничего. Димка был очень осторожен. И за моими месячными следил, как за своими. А когда с Сережей беда случилась, меня вина тогда загрызла, Надюха. Думала тебе рассказать, как Сережка стал таким. Но Дима меня запугал. Тут я и поняла что нельзя любовь крутить с конкретными пацанами. Это они хорошие, пока с ними все хорошо. А если против шерсти… — она замолчала, но снова продолжила: — Один раз все же залетела я от него. Но он меня на аборт силой отволок. Чуть не убил по дороге. А мне деток бог больше не дал. Вот Дима вину свою с тех пор и заглаживает. Чтобы я молчала, он мне помогает. Денег подкидывает. После аборта, когда выяснилось, что деток у меня не будет, я сильно запила. Он меня лечил. Ну и с тех пор помогает. Я-то не замужем. Так и не сходила. Ну вот он чисто по-мужски тоску мою женскую лечит. Ты уж не обижайся, Надюха. Природа-то женская свое требует. Без мужика совсем плохо. Ты прости меня, Надюха, если сможешь. Понимаю, что не прощают такое. Просто знай: любила я Диму сильно. Так любила, что себя не помнила.
Запись давно закончилась. А я сидела, не шевелясь. Платон молча сидел рядом. Я превратилась в комок боли. Ее было так много, что, казалось: если я шевельнусь, она выплеснется из меня черной волной. Затопит всё вокруг. Зальет густой грязью. Эта грязь прилипла ко мне толстой кожурой. Колючим мерзким панцирем.
Я встала и пошла в душ. Нужно смыть эту гадость, эту ложь, липкой паутиной окутывавшую меня столько лет. Я включила воду в душевой кабине и без сил опустилась на пол.
— Надя, ты в порядке? — Платон подошел к двери.
— Да.
— Нет, ты не в порядке. Прости, там дверь открыта была. Ты забыла запереть, — он зашел в ванную. — Люди, которые в порядке, не сидят в одежде под душем. Вставай-ка, — он протянул мне руку.
— Не хочу, спасибо!
— Ладно, — он наклонился и поднял меня на руки.
— Отпусти, Платон, пожалуйста!
— Извини, не могу.
— Можешь. Спасибо тебе большое за помощь и участие, но сейчас я хочу остаться одна.
— Ну вот и думай, что меня здесь нет. Только выйди из душа. Простудишься в мокрых вещах.
Платон вынес меня из кабины, взял полотенце и начал растирать.
— Разденься и надень сухой халат, — он отвернулся.
Я не хотела переодеваться. Мне казалось, что под водой легче. И я снова зашла в душевую кабину и села на пол.
— Ладно, — спокойно сказал Платон.
Снова зашел в кабину и хотел поднять меня на руки.
— Да отпусти ты меня! — закричала я. — Пожалуйста! Мне ничего не нужно.
— Мне нужно, — он упрямо поджал губы и попытался поднять меня с пола.
И тут меня прорвало.
— Боже мой, почему нельзя меня просто оставить в покое? — заорала я. — Я что так много прошу? Немного тишины и одиночества, и всё!
— Это хорошо, ты кричи и плачь. Это нормально, — Платон решительно поднял меня и вынес из ванной.
— Ничего не нормально! Вся моя жизнь ненормальная! — закричала я. — Я ее просрала! Просрала всю свою жизнь!
— Это не ты. Успокойся! Слышишь? — Платон усадил меня на кровать, бросился в ванную за полотенцами и начал раздевать меня. — Я не смотрю, не стесняйся, — бормотал он.
— Я — идиотка, дура и клуша! Адель была права. Как можно было всё профукать? Столько лет жить с закрытыми глазами? Столько лет боли и вины… за что? Скажи мне: за что? — я схватила его за руки.
