— Турбазу в двух километрах от Загоринска помнишь? — Катя снова хлебнула из стаканчика. — Там летом спортсмены тренировались. А зимой-то какой спорт? База закрытая стояла. Вот комендант там траходром и устраивал. Только для своих, конечно. Димка меня туда и повез. А метель жуткая была тогда. Дорогу занесло, мы чуть поворот не проехали. Но потом вернулись, въезжаем, значит, на тропинку, что к базе идет. А навстречу нам внедорожник «Гелик» прет. Вот как танк реально! Димка ему сигналит, свернуть нам некуда, сугробы везде. Ваша с Димкой старая «японка» там бы и заглохла, в том сугробе. Посадка-то низкая у нее. А «Гелик» все не сворачивает. В лоб прет. Димка уже плюнул, хотел в сугроб свернуть. И вдруг танк стопорнул, ну реально в двух шагах от нас. Димка психанул, из тачки вылетел, к «Гелику» подбежал. Как бахнет ладонью в стекло: «А ну выходи, беспредельщик конченый! Я тебе сейчас колени в обратную сторону выверну!» И тут вылазит паренек такой лет двадцати. Я как увидела — обмерла. Это же сын прокурора! И еще и вмазанный. Глаза — ну чисто стекло. Качается, на ногах не стоит. А он всегда такой был. Его все девчонки в городе знали. Каждый день на дискотеке всех лапал. Девчонки его ненавидели. А возражать боялись. Единственный и горячо любимый сынок прокурора города. Тоже, конечно, головняк для папаши. И он Димке так лениво: «Ну вылез, и чё? Ты что, быдло, не видишь, с кем разговариваешь?»
Катя замолчала и заплакала, размазывая по щекам дешевую тушь.
— Ну дальше-то что? Дальше! — снова раздался голос частного детектива за кадром.
— Чайку плесни, — всхлипнула она.
— Хватит тебе! Язык вон уже заплетается, — презрительно сказал Антон, но стаканчик ей протянул.
Она одним махом вылила в рот содержимое стаканчика и продолжила:
— Димка когда злой, ему ж все равно: что сын прокурора, что Папа Римский. Схватил его за шиворот и ряшкой об машину приложил знатно так. Потом поднял, к себе мордой повернул и с кулака еще вломил. А тот хилый был, хоть и возникливый. Он свечкой навзничь рухнул в сугроб и лежит, не двигается. Димка его пнул и орет: «Вставай, мразь! Я не закончил!» А тот лежит. Я думаю: что-то не то. Из машины вылетела, к нему подбежала, а он мертвый. Я кричу: «Дима, ты его убил!» А Димка мне: «С чего? С одного удара в рожу? Да он исполняет!» Наклонился, за куртку его схватил, рванул на себя, а тот, как мешок картохи — никакой вообще. Димка его перевернул спиной вверх, а у него из затылка коряга торчит. Она, видно, под снегом лежала. Вот он на нее затылком прямо и упал. И сразу кони двинул.
— Господи! Боже мой! — прошептала я.
— Я ору, — Катя всхлипнула. — Димка меня в машину затолкал. Его оттащил подальше и в снегу закопал. Стоял на коленях и по-собачьи рыл снег. Потом бегом вернулся, сел в его тачку и отъехал в лес, подальше от дороги. Там тачку бросил и пешком к своей машине вернулся. И сумку с собой принес. Черную такую, кожаную. Открыл ее в машине, там бабки: евро, доллары — и всё по сотке. Даже не знаю, сколько там было. Но очень много. Димка хотел со мной поделиться. А я побоялась брать. Кровавые деньги. Страшно мне было. Вы на эти деньги потом в Москву переехали, сыночка лечили, на ноги встали. Нет, я потом тоже свое взяла. Но позже уже. А потом мы в город вернулись. Димка меня домой забросил, сам к себе поехал. А там уже соседи ему все рассказали и он в больницу помчался.
— Ой, мамочки! — я закрыла лицо руками. — Выключи это. Не могу! Не могу!
— Это еще не все, — тихо сказал Платон, еще крепче обнимая меня. — Знаю: тяжело, невыносимо. Но нужно, Наденька! Без этого никак. Ты дослушай.
