Платон смотрел в открытый файл, не понимая, что там написано. В этот самый момент Надя была с Мамиконом. Его хрупкая серебряная Надя. С этим хищным торгашом. Его Надя. Не с ним. С другим. Платон невидящим взглядом окинул стол, вскочил и с яростью снес на пол все, что там лежало. Фарфоровая чашка с редкой росписью, очень дорогой подарок одного из европейских арт-дилеров, тихо звякнула, разбиваясь на мелкие осколки.
К черту фарфор! Вся жизнь сейчас разбивается на куски. С таким трудом склеенная заново и такая хрупкая нормальная жизнь. Платон пошел в туалет, открыл кран и плеснул в лицо холодной водой. Сорвал бумажное полотенце с подставки, начал вытирать лицо и вдруг замер, рассматривая себя в зеркале.
Оттуда на него смотрел неудачник. Лох, у которого каждый раз забирают любимую женщину. А вместе с ней желание жить. Любимую женщину. Ты признался сам себе, Платон. Ты сказал это мысленно, но это уже победа.
— Любимую женщину, — тихо произнес он.
Не музу, не натурщицу, не помощницу.
— Любимую… женщину… — еще раз прошептал Платон и улыбнулся.
Приятно не врать самому себе! Но как же это случилось? Когда? Почему? Надя не в его вкусе. С ней сложно говорить об искусстве. Она умная, да, но образования не хватает. А для него это всегда было очень важно: жить одним делом, быть на одной волне, играть словами, обсуждая художников, скульпторов, писателей. Перебрасываться цитатами из книг и монографий по искусству, сидя вечером за ужином. Чтобы любимая женщина понимала, почему он никогда не покупает «Кока-колу» в баночках. Так как ненавидит Энди Уорхола, а баночки «Кока-колы» нарисованы на его самой знаменитой картине.
Поэтому он так прикипел сердцем к Адель. Торопясь на их первое свидание, Платон не успел купить цветы. Напротив ресторана, в котором он заказал столик, располагался цветочный магазин. Платон предложил Адель самой выбрать цветы. Тогда ее еще звали Клавой. Но он забыл об этом, едва они зашли в магазин.
— Заодно и узнаю ваши вкусы. Я цветы не люблю. Разве что подсолнухи, — Платон галантно открыл дверь магазина, пропуская Адель вперед.
— Ван Гог? — она задумчиво погладила подсолнухи в плетеной вазе. — Слишком буйный цвет. Как сырое мясо: сочно, но не аппетитно.
Она обошла магазин, задумчиво рассматривая цветы. Остановилась возле разноцветных астр и заявила:
— Бельгийский живописец Жан-Батист Роби обожал писать астры. Он очень популярен у рекламщиков. Но форма… — она смешно сморщила нос.
— А что не так с формой? — заволновалась продавец. — Цветы отборные.
— Вы правы, они прекрасны. Мы о другом, — Платон подавил улыбку.
Адель подняла бровь и продолжила размышлять вслух, не обращая ни малейшего внимания на продавца:
— Форма размытая, а я не люблю, когда эмоции содержания портят контур, — она подошла к розам и понюхала бутоны. — Девушка, — обратилась она к продавцу, — пожалуйста, соедините розы и полевые цветы в одном букете.
— Но…. так нельзя… — растерялась та. — Это не сочетается.
— Расскажите это Пабло Пикассо, — улыбнулась Адель.
— В поздний период творчества Пикассо обожал огрублять и упрощать очертания предметов. Но в раннем творчестве форма идеальна. Простота полевых цветов подчеркивает изысканность контура розы.
В этот момент Платон понял, что нашел свою женщину. С Надей такого не будет. Но почему-то это вдруг стало неважным. Что в ней такого особенного? Она, кстати, и не во вкусе Мамикона. Он любит ярких женщин с пышными формами. Но Платон видел, что его партнер явно запал на Надю.
Так всегда с феями. Настоящее волшебство невидимо. Серебристые крылья, даже поникшие, все равно будоражат мужские сердца. Есть в ней какая-то трогательность и настоящесть. Глупое слово, которого нет в русском языке. Но именно оно лучше всего характеризует Надю: настоящесть. Нет в ней ни капли притворства — как вообще такое может быть у женщины? Ни малейшей позы. Она вся, как на ладони. И в то же время величайшая загадка. Как Мона Лиза великого Леонардо: простота настолько загадочна, что до сих пор никто не может понять, почему от этого лица невозможно оторвать взгляд.
Платон вернулся в свой кабинет, сел за стол, взял телефон и позвонил Мамикону.
— Когда ты возвращаешься в Москву, Мамик?
— Не знаю. Скорее всего, завтра утром.
Платон сжал зубы. Если утром, значит, обед плавно перетечет в ужин. И то, что там ребёнок, Мамикона не остановит. Конечно, при Сергее Мамикон себе ничего не позволит. Платон точно знал, что, несмотря на свободолюбивую натуру и полное пренебрежение законами, один из этих самых законов Мамикон соблюдал свято: моральный кодекс кавказца. А для кавказца неслыханной дерзостью считается приставать к женщине при ее ребенке. Но ребёнка легко обмануть. Отвлечь, отправить куда-то, хотя бы спать. Так как Сергей, наверняка, устанет от прогулки, и его потянет в сон. И тогда… Платон взял со стола карандаш и сломал на три части.
— Ты должен вернуться сегодня, Мамик. Прямо сейчас.
— Вай, что за спешка? Слушай…
— Сейчас, Мамикон. Через неделю торги в Венеции. Ты же понимаешь, что именно там я буду отстирывать твои бабки. Или тебе это уже не так важно?
