Потом сорвал со стены телефонную трубку и с размаху ударил ею по наушникам: забыл их снять. Наконец распутался.
— Центральная, — ответил телефон.
— Старшину!
— Старшину? А зачем он тебе нужен?
— Авария. — И Семилякин повесил трубку, машинально снова надел наушники, закрыл лицо — руками и локтями оперся о стол.
Мог где-нибудь нарушиться контакт, могло пробить какую-нибудь изоляцию. В самом передатчике или внизу, в умформере питания, или по дороге, в кабелях и распределительном щите. Сколько времени потребуется на чтобы разыскать и привести в порядок? И как быть с депешей?
Тихо звонила детекторная лампа, и далекий голос Ленинграда говорил: «Слушайте концерт граммофонной записи». А за переборкой гудел ветер и тяжелая волна билась о борт. И билось сердце. С такой силой, что не давало дышать.
Скрежеща, раскрылась стальная дверь. На пороге стоял бледный старшина радист Козловский:
— Что за авария?
— Вот, товарищ старшина. — И Семилякин протянул депешу. — А переспросить не вышло. Передатчик…
Больше Семилякин выговорить ничего не мог.
— Сопли распустил! Отойди!
Козловский оттолкнул Семилякина, ухватился за переговорную трубу:
— На мостике! — И, когда мостик ответил: — Рассыльного в радиофон!
— Она ж неправильно принята, — пытался протестовать Семилякин. — Как же так?
— Она ждать не может. У непонятных групп поставишь вопросительный знак, а там…
Но Семилякин поднял руку:
— Опять вызывают.
— Кто? — неожиданно тихо спросил Козловский.
— «Кострома». — И после небольшой паузы: — Дает для проверки.
— К черту!
Козловский снова вспылил, и снова его прервали. В раскрывшейся двери стоял рассыльный. С него текла вода, и он жмурился от света:
— Здорово, радисты! Что новенького?
— Получай! — И Козловский протянул рассыльному синий листок.
Лицо у него при этом было такое, что рассыльный покачал головой:
— Эх, вы! В тепле живете, а зады холодные. — Махнул рукой и ушел.
Козловский даже задрожал, но сдержался. Потом все-таки обрушился на Семилякина:
— Рот закрой! И другой раз чтобы депеши сразу на мостик! Службу помнить надо!
Здесь следует отметить, что Козловский сам забыл службу. Приступил к ремонту передатчика, но вахтенному командиру о случившейся аварии не доложил.
Стаканы приходилось наливать неполными и блюдечки придерживать рукой.
— Ну, механик, — спросил командир дивизии Плетнев, — живешь?
— Живу, — ответил старший механик Овчинников. — Разрешите второй, — и протянул пустой стакан Клесту, по положению сидевшему на председательском месте.
— Положим, что четвертый, — заметил Клест, осторожно поднимая чайник.
— Какие же это стаканы? — запротестовал Овчинников. — Одно баловство.
— А как турбовоздушный? — всё еще балансируя чайником, спросил Клест.
— Наливай, наливай, — вмешался Плетнев. — Служить потом будешь.
— Турбовоздушный? — Овчинников улыбнулся: сегодня он мог гордиться своим свежеотремонтированным турбовоздушным насосом. — Работает как часы.
Клест тоже улыбнулся, но невесело. После всего, что случилось на мостике, он чувствовал себя неладно. У него от ветра горело лицо, но ему казалось, что он краснеет от какой-то неловкости.
— Есть такая поговорка, — сказал он, — работает как часы: идет, идет и станет.
— Фу! — ответил Овчинников, ожегшись чаем.
— Вот язва, — усмехнулся Плетнев. — А ты его не слушай, механик. Подуй и пей на здоровье.
Наступила тишина. Глухо гудело за бортом море, уютно шипело паровое отопление, и позвякивали стаканы.
Хорошо пить чай, сменившись с ходовой вахты, изнутри прогреваться после нестерпимого ветра, хлестких брызг и постоянного напряжения. Пить и знать, что вот допьешь — и сразу же на койку, где совсем чудесно.
— Да-а! — удовлетворенно произнес вахтенный командир Ельцов.
Значительно менее приятно пить, помня, что после чая нужно снова идти наверх, в темень и стужу.
— Да? — переспросил Клест, которому предстояло еще два часа стоять на мостике за командира корабля. — Может быть, вы уточните? Означает ли «да», что нужно сперва давать уменьшение хода в машину, а потом поднимать шар, или наоборот?
— Это ты насчет чего? — поинтересовался Плетнев.
— Да вот, товарищ командир дивизии, у нас с Ельцовым на мостике спор вышел по поводу того, как ход уменьшать.
Плетнев потер подбородок, что у него было признаком озабоченности:
— Ну, вышел спор. Ты, надо думать, ему всё разъяснил. Зачем еще споришь?
Клест развел руками:
— Не знает человек самых элементарных правил совместного плавания. Надо же его учить.
— Говоришь, надо его учить, — медленно повторил Плетнев. Медленно и раздельно, видимо, уже думая дальше. — Слушай, я тебе еще два правила совместного плавания расскажу. Они тоже элементарные.
Остановился и снова потер подбородок:
— Так вот, первое: язвительность в разговорах на корабле ни к чему. Разве когда по службе кого погрызть надо… А служить за столом в кают-компании не полагается. Это второе правило.
Подумал и смягчил:
— Так ты, значит, не расстраивайся. Лучше мне чайку подлей.
Снова наступила тишина. Для Клеста душная и удручающая. Наконец облегчением пришел из переговорной трубы сдавленный голос:
