— Внизу! Помощника командира на мостик к командиру корабля!
Клест встал.
На мостике были ветер, и ночь, и служба, но всё же было лучше, чем здесь. Чаю ему больше не хотелось,
Антенный амперметр стоял на ноле. Лампы горели исправно, и цилиндры анодов тлели вишневым накалом. Значит, в лампах и дальше, в контурах, должны были возникать колебания высокой частоты. И ровно ничего не происходило: амперметр стоял на ноле.
Всю изоляцию проверили, просмотрели все контакты, проследили целость цепей, сменили полный комплект ламп. Спускались вниз к умформеру питания и притирали у пего щетки. Поднимались наверх ощупью, в темноте, под сплошным ливнем брызг осматривали антенный ввод. Работали больше часа, сделали всё, что только было возможно; все равно — ноль.
От этого ноля темнело в глазах, руки и лоб покрывались испариной, колотилось сердце и хотелось умереть.
Конечно, об аварии вахтенному командиру так и не доложили.
Авария — позор, и, пока она не устранена, докладывать о ней нелегко. А если никак устранить ее не можешь, но не хочешь сдаваться? Снова и снова, с головы до хвоста и обратно, с хвоста до головы, идешь по той же схеме, опять включаешь питание, и опять ни к чему.
Где же тут вспомнить о докладе?.. Нет, я отнюдь не оправдываю старшину Козловского, но я его понимаю.
Сложная техника и напряженная вахта. Радиста нужно беречь. Освобождать от судовых работ и, по возможности, от общественных нагрузок.
От всего этого получается какая-то условная жизнь в огромной пустоте эфира и в тесной радиорубке. И безусловная оторванность от жизни своего корабля, чуть ли не кастовая замкнутость и вовсе неподходящее высокомерие по адресу всего прочего личного состава.
Подобная профессиональная болезнь, конечно, необязательна и легко излечивается самыми простыми средствами политического воспитания. Козловский, однако, страдал самой острой ее формой и вдобавок в ту ночь, о которой я говорю, был совершенно потрясен аварией.
Когда рассыльный во второй раз пришел в рубку и спросил: «Чего еще наколдовали?» — он вскочил со стула, головой ударился о железный шкаф передатчика и не своим голосом закричал:
— Пошел вон!
— Тихо, — ответил рассыльный. — Принимай депешу. — Положил на стол голубой бланк и повернулся, чтобы уйти.
— Стой! — И Козловский снова сел. — Слушай (теперь никакого выхода не существовало), доложи вахтенному командиру…
Говорить было трудно, особенно из-за того, что только что кричал. Так трудно, что пришлось обеими руками взяться за стол.
— Что доложить? — спросил наконец рассыльный.
— Депеша передана быть не может, Авария передатчика…
Конечно, я осуждаю поведение Козловского. Осуждаю самым решительным образом, Но всё же я знаю, что чувствует человек после часа безуспешной борьбы со схемой радиопередатчика, а потому мне его жаль.
Пожалел его и рассыльный.
— Есть доложить, — ответил он, а потом, покачав Головой, добавил: — Ну и ну!
Но через две минуты в рубке появился Клест. Он пришел в таком состоянии, что даже приказание командира корабля выяснить и доложить, что за авария, показалось ему издевкой.
Почему только выяснить? Как будто он не может принять мер к ее устранению. Зачем не сказал прямо по телефону, а вызвал к себе наверх и говорил при всех?
Он стоял красный и задыхающийся от жары в кают-компании, от ветра на мостике и от воображаемой несправедливости всех на свете.
— Что тут такое? — И сразу же показал пальцем в угол. — Окурок?
— Верно, товарищ командир, — ответил Козловский. Наклонившись, взял окурок, вышел с ним из рубки и закрыл за собой дверь.
Стрекочет и дрожит в темноте освещенное кольцо гирокомпаса. Против курсовой черты цифра 270. Чистый вест, и рулевой, несмотря на волну, твердо лежит на курсе. Это хорошо.
На вахте Зинченко. Это тоже хорошо. За ним можно не смотреть. Можно опереться о машинный телеграф, поглубже заправить руки в рукава бушлата и закрыть глаза.
— Прямо по носу маяк! — издалека прокричал сигнальщик.
— Товарищ командир корабля, — над самым ухом сказал Зинченко. — Эрансгрунд.
Опять хорошо. Вышли как следует, куда полагалось и вовремя.
Но плохого было тоже достаточно. Зубы и авария передатчика. И то, и другое — боль, наплывавшая волнами, муть, от которой невозможно было отвязаться, сплошная пакость.
Примерно через двадцать минут поворот, и дальше — дозор, и в любой момент — бой с крейсерами условного противника, а голова не действует и в ногах такая усталость, точно все сотни миль похода прошел пешком.
И передатчик тоже не действует.
— Командир! — позвал неожиданный голос комиссара Лунина.
— Да?
— Я к тебе насчет Клеста.
— А что он там делает?
Лунин вынул папироску, нагнулся и не спеша закурил.
— Сердится. Козловскому пять суток гауптвахты припаял.
Но Козловский командира корабля сейчас не интересовал:
— Как передатчик?
— Никак.
Шипя, разбилась на палубе невидимая в темноте волна, и коротко звякнули стекла перекрытия. Ночь, ветер и вода, тусклые вспышки маяка на горизонте. Всё по положению. Ничего особенного.
— Пойдет передатчик, — сказал наконец Лунин. — Ты не тревожься, — и локтем подтолкнул Рыбина. — Как зубы твои?
