— Извини, — попросил Майкл. — Я не хотел… Ведь ты пыталась взять меня с собой, но… — Он пересел на диван рядом с ней. — Давай сходим пообедаем. Я знаю неподалеку неплохой ресторанчик. На прошлой неделе он вроде бы был еще открыт.
И они отправились в ресторан. Вино там оказалось отменным, хотя зелень в салате изрядно отдавала консервантами, а бифштекс — наверное, от долгого хранения в морозильнике — был почти безвкусным. Смакуя третий бокал вина, он пробормотал:
— Ты не хуже меня знаешь, что скоро случится.
Она, так и не донеся бокал до губ, сказала: — Нет, не знаю. Ведь я предугадываю события только на ход вперед.
— Город умрет! Вместе с ним умрут и все его жители. Умру и я, но ты покинешь город и спасешься. — Глядя на нее, он представил, как этим утром она собирала землянику на залитой солнцем поляне. Подивившись нахлынувшим вдруг на него злобе и зависти, он продолжал почти спокойным голосом: Будет лучше, если ты уйдешь прямо сейчас.
Отпив из бокала, она посмотрела ему прямо в глаза и тихо спросила:
— Ты в самом деле стремишься избавиться от меня?
Он засмеялся было, но, поперхнувшись, закашлялся, а затем сказал:
— Не морочь мне голову, Карен. Не выйдет. Мы уже довольно неплохо знаем друг друга.
— Ты не ответил мне, — настаивала она, но он молчал. Тогда, не спуская с него глаз, она сообщила: — Я не оставляю друзей умирать в одиночестве.
— Не морочь мне голову, Карен, — повторил Майкл. Его вдруг прошиб озноб, и кресло под ним будто закачалось, как при шторме. Он вытянул руку и коснулся Карен, желая удостовериться, что она все еще с ним.
Прождав безрезультатно на автобусной остановке с полчаса, они, взявшись за руки, отправились домой пешком. У дома Майкла стояла «скорая помощь», рядом, покуривая сигарету, прохаживался водитель. Его лицо то заливалось красным светом от мигалки на крыше машины, то опять погружалось во мрак. Майкл поинтересовался, что стряслось.
— От лихорадки умер пьяница в этом доме, — ответил тот. — И, как я слышал, в этом районе вводят карантин.
Когда они поднялись наверх, по радио сообщили, что карантин наложен не только на эту часть города — теперь весь он был отрезан от мира.
Майкл в изнеможении опустился на диван, Карен, пристроившись рядом, обняла его. При мысли, что привычный мир вокруг гибнет, его опять охватила злость и отчаяние.
— Не… — начал он, но горло сдавило кашлем, комната перед глазами завертелась каруселью.
— Майкл, извини, я действительно хотела бы взять тебя с собой, но…
Кашель, жар, боль в груди. Она отвернулась и заплакала.
— Измени я мир хоть на чуть-чуть — и больше не смогу путешествовать, — сквозь слезы пробормотала Карен.
— Уходи! — сказал он со злостью. — Убирайся прочь!
И она ушла. Исчезла. В комнате было невыносимо жарко, но вскоре Майкл все же погрузился в болезненный сон.
Из забытья Майкла вызволила прохлада чьей-то руки на лбу, край стакана, поднесенного к его губам, и кисловатый привкус жидкости на языке.
— Апельсиновый сок, — донесся голос Карен. — От него тебе станет получше.
Он с трудом разомкнул налитые свинцом веки. В призрачном свете раннего утра ее лицо казалось осунувшимся, заострившимся, а голубые глаза более крупными, чем ему помнилось.
— Какой сегодня день? — спросил он.
— День? — переспросила она. — Сейчас утро. Мы не виделись с тобой вроде бы всего лишь ночь.
По его подбородку стекали холодные капельки апельсинового сока, комната слегка покачивалась. Майкл повернул голову и вновь провалился в тяжелый сон.
Пахнуло цветочным ароматом. Майкл открыл глаза. Ее лицо теперь было освещено послеполуденным светом. Правда, не очень ярким — смог! Позади Карен на кофейном столике лежал букет лесных цветов, названия которых он не знал. Рядом с букетом на доске, как перед началом игры, были расставлены пластиковые шахматные фигуры, не хватало только белой королевы — ее держала в руке Карен.
— Карен, — с трудом ворочая сухим, распухшим языком, прошептал Майкл. — Я хочу уйти с тобой. Мне теперь безразлично, каким будет следующий ход.
Она не отрываясь смотрела на него. Майкл заметил у нее вокруг глаз морщинки-лучики. Раньше их не было.
— Ты еще в детстве уяснил, как ходят шахматные фигуры, а я в этих мудреных правилах так и не разобралась, — сказала Карен, рассеянно крутя в пальцах шахматную фигурку. — Просто мы по-разному мыслим, Майкл, и с этим уже ничего не поделаешь. — Мне вроде бы получше. Майкл попытался поднять руку и утереть с ее глаз слезы, но рука оказалась ужасно тяжелой, а комната вдруг закачалась сильнее прежнего. Сдавшись, он расслабился и закрыл глаза.
— Не лги себе, Майкл — В голосе Карен он уловил какую-то старческую хрипотцу. — Тебе уже не станет лучше. Ты смертельно болен…
Голос стал отдаляться и вскоре совсем затих.
И вновь Майкл пришел в себя от прикосновения прохладной и легкой, точно перышко, руки ко лбу.
— Расскажи мне об индейцах, Карен, — едва слышно попросил он.
