– Тогда верь, во что хочешь, приятель! – Разозлившись, я быстро направилась к распахнутым дверям оранжереи и, проходя мимо ведьмака, бросила: – Можешь не провожать.
– Попробуй еще раз.
– В смысле? – Я сердито высвободилась.
– Ты неплохо начала. Теперь скажи что‑нибудь такое, непосредственное, как ты умеешь. – Вестич пожал плечами. – «Эй, я скучаю», будет как раз в твоем духе.
– Если ты не заметил, то я сильно скучаю, – с кислой миной пробормотала я. – Однако и тут ты был прав: оставаться друзьями – не самая худшая развязка для тех, у кого есть общее прошлое.
– Логично, – согласился ведьмак. – Другой вариант. Ты можешь спросить, как я отношусь к привилегиям.
– Ты играешь! – Я сердито поджала губы, не понимая, куда он клонит.
– Никаких игр. – Голос собеседника посерьезнел. – Так ты спросишь?
– Черт с тобой! – буркнула я и, резко выдохнув, проворчала: – И как же ты относишься к привилегиям?
– Превосходно отношусь. – Неожиданно он положил руки мне на талию и властно притянул к себе. – По‑моему, у хороших друзей, особенно с общим прошлым, имеется прорва привилегий.
– Может, проверим на практике, как они работают? Вдруг нам понравится? – пробормотал Филипп и медленно склонился ко мне.
– Мир? – невозмутимо промурлыкал ведьмак мне на ухо.
– Не вздумай говорить, что не издеваешься! – Я сердито пихнула смеющегося Филиппа кулачком в плечо.
– Так как тебе альтернатива? – отстраняясь, прошептал Вестич.
– Кажется, весьма разумной, – едва справляясь с головокружением, пробормотала я и потянулась обратно, желая больше, гораздо больше, чем получила.
Вдруг в помещении вспыхнул верхний свет. Сию секунду зимний сад растерял добрую часть романтичного флера – моментально во всей красе проявилось запустение. На полу, усыпанном пожухлыми листьями, обнаружились разбитые черепки цветочных горшков, комья черного грунта. Из кадок с комнатными деревьями жалко свисали засохшие вьюнки. Стало видно, что свежие ростки в кашпо с трудом пробивались сквозь мертвые стебли. Мы с Филиппом заговорщицки переглянулись и, не сговариваясь, отринули вглубь сада, за плетенку с зеленеющими виноградными лозами.
– Молодые люди, я знаю, что вы здесь! – в тишине раздался голос хозяйки особняка. Простучали каблуки – Аида вошла в оранжерею и нетерпеливо приказала:
– Выходите!
Давясь от смеха, мы забрались еще дальше. Филипп приподнял меня, и я осторожно поставила босые ноги на его кеды. Тесно прижавшись, мы прислонились горячими лбами. Наше дыхание смешалось.
– Это переходит границы приличий! – Похоже, Аида потеряла терпение. – Я слышу вашу возню!
– Надо купить ей беруши, – прошептал парень, и от шутки я прыснула, но немедленно прикусила губу.
– Имей совесть, Филипп! – В тоне матери послышался укор. – Твое замечание меня оскорбляет! Выходите оба!
– Про'шу, – вкрадчиво добавил по‑польски хрипловатый баритон.
И парень изменился в лице. Он поднял голову, буравя тяжелым взглядом плетень за моей спиной. Казалось, что температура в оранжерее за мгновение упала на несколько градусов. От холода по голым рукам побежали мурашки.
– Какого черта? – процедил Филипп, прислушиваясь к нежданным визитерам.
– Не чертыхайся! – строго велела Аида, а когда мы выбрались из укрытия, то презрением прошипела: – Вы, как дети, право слово!
Она оглядела меня с головы до пяток, примечая и пылающие щеки, и зацелованные губы, и открытую майку на тонких бретельках, мало подходившую для того, чтобы предстать перед посторонними. Смутившись, я нервно заправила за ухо выбившуюся прядь волос и скрестила руки на груди.
– Аида, да брось, – примирительно протянул Филипп, перехватив осуждающий взгляд матери. – Мы не рассчитывали, что кого‑нибудь встретим.
– Я заметила, – сухо отозвалась та и кивнула в сторону: – Твой отец здесь.
