– Ты – труп, если тащишь меня на улицу, – буркнула я, прячась в ванной комнате, но моментально приоткрыла дверь и проворчала в щелку: – И прекрати со мной заигрывать, приятель!
– Чувствуешь? – насторожилась я, озираясь вокруг. – Дом, как будто, изменился.
– Пойдем, – пряча улыбку, парень взял меня за руку и потянул к лестнице. – Ты сейчас все поймешь.
– Умеешь ты напустить тумана, – только для марки проворчала я, хотя сама, даже босая и раздетая, побежала бы за Филиппом на промозглую улицу. Да, что там, на улицу – на другой конец города, если бы он просто позвал и вот так, обыкновенно, сжимал мои пальцы в теплой ладони.
Спустившись в холл, мы минули большую гостиную, где важно тикали высокие напольные часы. Сквозь окна в окутанные ночной мглой помещения падал тусклый свет дворовых фонарей. Темнота никогда особенно не страшила меня, скорее погружала в странное ожидание чего‑то невероятного и волшебного.
– Подозреваю, что ты тащишь меня в чулан, – убийственным тоном прокомментировала я, вспоминая осла из мультфильма про зеленого тролля. Перед мысленным взором так и встала смешная ушастая физиономия, повторяющая в пятый раз: «Уже приехали?»
– Промахнулась, – хмыкнул Филипп.
А потом мы вошли в раскрытые настежь двери оранжереи, и я остолбенела с открытым от изумления ртом. Зимний сад цвел. Воздух насытился свежестью. Совсем как прежде, в больших кадках зеленели огромные фикусы, пикированной макушкой упиралась в потолок ожившая пальма с листами‑опахалами. На мигавших разноцветными огнями гирляндах вытянулись еще пока тоненькие и несмелые ростки вьюнков. Пересохший комнатный фонтанчик с пожелтевшими от ржавчины желобками оброс густым покрывалом мха.
Под ногами крошились засохшие листья, в босые ступни впивались острые веточки. С тех самых пор, как растения погибли, пристройку закрыли и ни разу не убирали. Наверняка с утра оранжерея будет удручать разгромом, но сейчас она выглядела самым сказочным местом в доме.
– Твоя мама уже знает? – не придумав ничего пооригинальнее, брякнула я.
– Она и обнаружила.
– Обрадовалась?
– Скорее испугалась, – мягко усмехнулся Филипп над суеверным страхом матери. – Аида не приемлет вещей, которых не может объяснить.
– Но как такое возможно? – Я развела руками, имея в виду буйный рост цветов.
– В Гнезде было уютно, пока в Снежане не проснулся дар. – Парень пожал плечами. – Мы уничтожили проклятье, и дом проснулся.
– Только местами не поменялись. – Я поежилась. – Ведь нас ждут неприятности?
– Нет. – Вестич покачал головой и спрятал руки в карманы. Тотчас же стало ясно, что он бессовестно лжет. – Поверь, у этой истории счастливый финал.
– Мы будем жить счастливо и умрем в один день?
– И совершенно точно никто не умрет.
Мы примолкли. Филипп поддел носком кеда осколок от разбитого глиняного горшка и, окинув зимний сад долгим взором, наконец, произнес:
– Похоже, пора ложиться. До завтра?
– Пока.
Он что‑то хотел добавить, но промолчал. Кусая губы, я проводила спину уходящего парня жалобным взглядом.
– Эй! Ты прав! – Мой оклик, как будто, прозвучал со стороны. – Я действительно злюсь и превращаю тебя во врага! И да, меня бесит, что ты спокойно двигаешься дальше, а я топчусь на месте!
Я замерла, ошарашенная собственным признанием. Вестич резко остановился, но даже не потрудился хотя бы оглянуться. Его плечи напряглись.
– И он красиво промолчал, – прокомментировала я в духе Зака, чувствуя себя полной дурой. Тоже мне, нашла удачное время для выяснения отношений!
– Продолжай.
– Да нет… ничего… просто… – Окончательно запутавшись, я сердито выдохнула и проворчала: – Я извиниться, типа, пыталась.
Филипп развернулся и с непроницаемым выражением на лице пристально посмотрел на меня.
– Саш, у тебя нет причин злиться, потому что мы по отдельности. И знаешь, даже «под кайфом» от проклятья меня поразило, с какой легкостью ты тогда… – парень усмехнулся и произнес с выражением: – отделились.
– Мне было нелегко.
– Неправда, – покачал головой Филипп.
Я не собиралась каяться или признаваться, что, из гордости оставив любимого человека, жила в натуральном чистилище. Как будто по секундной прихоти отрезала себе руку или ногу, а потом, жалкий инвалид, пыталась существовать.
