– Что? – изогнул брови ведьмак.
– Ничего.
– Мне просто песня нравится.
– Мне тоже нравится. Хорошая песня. – Пряча улыбку, я уткнулась носом в макушку плюшевого кролика, которого держала на коленях, и поинтересовалась с нарочитой небрежностью: – Больше не теряешь ключи от машины?
– Все время, – хмыкнул парень. – Больше всего злит, что на ключи нельзя позвонить, как на телефон, и узнать, где они лежат.
– А щелкнуть пальцами? – не удержалась я, припоминания давние уроки колдовства.
– Зачем? – искренне удивился Вестич, как будто всю жизнь только и делал, что рыскал по дому в поисках потерянных мелочей.
Когда мы добрались до клиники, ведьмак вдруг изъявил желание проведать Катерину, хотя знал ее только шапочно. У меня не повернулся язык ему отказать.
В хорошую погоду выздоравливающим пациентам разрешали дышать свежим воздухом во внутреннем дворике отделения. Территорию огораживали высокие стены с колючей проволокой, под каждым кустом дежурили охранники и медбратья, но все‑таки короткие прогулки давали людям призрачное ощущение свободы и нормальности. Катя никогда не пропускала послеобеденный больничный променад.
– Почему мы вошли с черного входа? – полюбопытствовал Филипп, когда мы пересекали длинный коридор в отделении, ведущий к дверям в больничный парк. Пахло хлоркой, а на стенах висели плакаты, описывающие признаки всевозможных психических заболеваний.
– Из‑за студентов, – туманно ответила я.
– О, ну, теперь все ясно, – насмешливо протянул парень.
Объяснения он получил незамедлительно. Стоило завернуть за угол, как мы наткнулись на ватагу молодых людей в белых халатах. Они внимательно внимали речи солидного рыжеволосого профессора и делали в блокнотах торопливые заметки.
– О, черт! – буркнула я и дернула Филиппа за руку, призывая сматываться в укрытие. Но было поздно – нас засекли.
– Запомните, друзья мои, – громыхнул басовитый тенорок отца, – наше отделение кишит великолепными образчиками прелюбопытнейших душевных недугов. Александра, подойди!
Папаня величественно махнул рукой, приказывая мне вернуться. Он любил устраивать практикантам «коридорные лабораторные», а потом, описывая друзьям‑профессорам студенческие нелепости, долго и со вкусом хохотал над глупостью молодняка. Помнится, в прошлом году будущие светила психиатрии распознали во мне послеродовую хандру.
– Сказочно! – выругалась я сквозь зубы, вызывая в Вестиче сдавленный смешок. Вероятно, желая поразвлечься, он легонько подтолкнул меня к группке.
– Знакомьтесь, коллеги, мисс апатическая депрессия! – провозгласил отец, когда мы подошли достаточно близко, чтобы нас могли рассмотреть во всех подробностях.
– Привет, – буркнула я, затылком чувствуя, что ведьмак едва‑едва сдерживает издевательский хохот.
– Здравствуйте, Константин, – вежливо поздоровался Филипп, не обращая внимания на то, как отец недовольно зашевелил заново отпущенными усами.
Папа, согласно кодексу отцов великовозрастных дочерей, минувших пубертатный период, категорично проигнорировал приветствие парня.
– Итак, господа студенты, какие признаки апатической депрессии вы можете определить в этой с виду вполне цветущей барышне?
Меньше всего, господа студенты обращали внимания на цветущую барышню. Молодой человек заинтересовал их куда как больше. Особенно женскую половину.
– Не тушуйтесь, – подначивал папуля, понимая, что присутствие моего заметного спутника подрубает успех «полевого» исследования на корню, – предлагайте версии.
– У нее была порезана рука, – заявил практикант, поправляя съехавшие на кончик носа тяжелые очки. – Из‑за апатической депрессии у пациентов нередко возникают навязчивые суицидальные фантазии. Так что… – Он осекся, когда Филипп многозначительно кашлянул, намекнув, что парню лучше бы не умничать.
Швы мне сняли пару недель назад, и на предплечье остались заметные рубцы, которые не скрыла бы ни одна татуировка.
– А у молодого человека тоже есть диагноз? – с надеждой уточнила пухленькая девушка.
Возникла неловкая пауза. Отец окинул ведьмака недружелюбным взором. Родители у меня были, конечно, современные, свято чтили личное пространство и все такое прочее, но в некоторых вопросах, особенно когда эти вопросы касались Филиппа, проявляли нехарактерную узколобость. Для них парень единственной дочери, пусть и оставшийся в прошлом, являлся головной болью, от которой не помогали ни одни анальгетики.
– Есть, – фыркнул папаня, – но к психиатрии он не относится.
– Мы закончили? – перебила я отца, пока он не наговорил Филиппу каких‑нибудь гадостей.
Услышав в моей интонации предупреждающие нотки, папа прочистил горло и, следуя давней традиции, спросил:
– Подводя итог, Александра, какой бы совет ты дала будущим психиатрам?
– Никогда не рожать детей! – угрюмо буркнула я и резко развернулась на пятках.
– До свиданья всем, – попрощался Филипп, выказывая удивительную вежливость, и быстро нагнал меня. – Значит, мисс апатическая депрессия?
– Без комментариев! – огрызнулась я, толкнув дверь во внутренний дворик.
